В субботу я привезла к свекрови четыре лотка из кулинарии, сумку с посудой и торт. Нина Петровна открыла дверь, посмотрела на пакеты и посторонилась.
— Опять магазинное натащила. Салат-то хоть свой?
— Свой. Оливье и селёдка. Остальное из моего отдела.
— Из твоего отдела, — повторила она и пошла в комнату.
На кухне уже стояла гора немытых чашек с утра. Я закатала рукава и вымыла их, потому что иначе некуда было ставить лотки. Из комнаты доносился голос Лены, она рассказывала про какой-то банк и про ставку.
Я нарезала хлеб, разложила котлеты по большому блюду, переложила селёдку из контейнера в стеклянную салатницу, чтобы на столе не стояло пластиковое. Игорь заглянул на кухню, взял из блюда котлету и съел стоя.
— Ты бы вилку взял.
— Да ладно, — сказал он и вышел.
Я носила в комнату по две тарелки за раз. Стол был раздвинут, на торце сидела Нина Петровна, справа Лена с Толиком, слева тётя Люся, Игорь у стены. Мне поставили табуретку с кухни в угол, рядом с сервантом. Я поставила её ближе, села, и сразу оказалось, что с этого места я ближе всех к двери, а значит, вставать за всем буду я.
Так было семнадцать лет. Я привыкла и почти не замечала.
— Ну что, — сказала Нина Петровна, когда все набрали в тарелки, — раз собрались, давайте по-семейному решим. Квартиру мамину продали. Четыре двести отдали.
— Быстро ушла, — сказал Толик с полным ртом.
— Быстро, — согласилась свекровь. — Так вот. Ленке на первый взнос два миллиона. У неё двое, они восемь лет по съёмным мыкаются. Я так решила.
Лена опустила глаза в тарелку, но было видно, что она это уже знала.
— А Игорю? — спросила тётя Люся.
— А Игорю ничего не надо, — сказала Нина Петровна. — У них квартира есть. Оксана в магазине хорошо получает.
Я поставила вилку. Не резко, просто положила на край тарелки.
— Нина Петровна, я не про долю, — сказала я. — Я про сиделку. Галине я платила двадцать пять в месяц, двадцать два месяца. И ремонт перед продажей — плитка, обои, вывоз. Сто девяносто вышло, чеки у меня.
За столом стало тихо, только Толик продолжал жевать.
— Ой, ну началось, — сказала Лена.
— Что началось? Я не выдумываю. Вы сами говорили: продадим — вернём.
— Я говорила, что сочтёмся, — Нина Петровна отодвинула от себя салатницу. — И сочлись. Ты бабушке помогала, бабушка тебя любила.
— Бабушка меня любила, а Галине я платила со своей карты.
— Так тебя никто не просил, — сказала Лена. — Ты сама влезла. Мама бы и сама справилась.
— Мама лежала с переломом шейки. Ты приезжала два раза за два года, Лен.
— У меня дети!
— У меня работа с семи утра. Я после смены ехала к ней, а потом домой.
Тётя Люся положила ладонь на скатерть.
— Нин, ну ты же правда при мне говорила. На кухне, на девять дней. Что Оксане вернёте, что она столько вложила.
— Люся, не лезь, — сказала Нина Петровна.
— Я не лезу, я слышала.
Игорь взял бутылку, налил себе минералки и стал очень внимательно закручивать крышку.
— Игорь, — сказала я.
Он посмотрел на мать, потом в свою тарелку.
— Мам, ну может, правда хоть часть…
— Часть чего? — Нина Петровна повысила голос. — Ты сколько матери дал за эти два года? Ноль. А жена твоя карточкой помахала и теперь сидит считает.
— Я не машу карточкой. Я двадцать два раза перевела по двадцать пять. Показать?
Я достала телефон, открыла переводы и повернула экран к столу. Лена демонстративно откинулась на спинку стула.
— Убери. Не позорься.
— Это не позор. Это просто переводы.
— Знаешь что, — Лена подалась вперёд, и вилка в её руке смотрела в мою сторону. — Ты нам тут никто, мы семья. Мы сами разберёмся, кому сколько.
Я услышала, как за стеной у соседей включили воду.
Тётя Люся охнула и посмотрела на Нину Петровну. Свекровь взяла кусок хлеба, отломила половину и сказала спокойно:
— Лена права. Это наше, мамино. Ты женщина хорошая, Оксан, но это семейное.
Я посмотрела на мужа. Игорь смотрел на блюдо с котлетами и двигал по скатерти солонку, туда и обратно, на два сантиметра.
Двадцать минут он молчал. Я потом считала.
Я встала, собрала со стола пустые лотки, отнесла на кухню, сложила в пакет свою сумку с посудой и вернулась в комнату за курткой.
— Ты куда? — спросила Нина Петровна. — Торт же.
— Торт оставьте.
— Оксан, ну сядь, — сказал Игорь.
— Я устала. Завтра инвентаризация.
В прихожей Толик сказал мне в спину, доедая котлету:
— Оксан, ну ты не обижайся. Мать старая, чего с неё взять.
***
Дома Игорь приехал через два часа, от него пахло коньяком, который я же и привезла.
— Ну чего ты, а? — сказал он, разуваясь. — Устроила.
— Что я устроила?
— Ну зачем при Люське переводы эти показывать. Мать теперь неделю будет мне звонить.
Я вешала куртку и остановилась с плечиками в руках.
— Игорь, твоя сестра сказала мне за твоим семейным столом, что я никто. При твоей матери. При тёте Люсе. При твоём племяннике, который в коридоре стоял.
— Ну она сгоряча.
— А ты?
— А что я? — он развёл руками. — Мать я на место поставлю, что ли? Ей семьдесят четыре.
— Ты мог сказать одно слово.
— Какое? — он сел на пуфик и стал стягивать носок. — Оксан, ну реально. Ленке нужнее. Они с Толиком по съёмным восемь лет, а у нас квартира.
— У нас квартира, потому что я её плачу.
— Ну вот, — сказал он и посмотрел на меня снизу вверх, с носком в руке. — Опять ты про деньги.
Я стояла в коридоре и очень чётко, до неудобства чётко поняла одну вещь. Все эти годы я думала, что доказываю им, что я своя: возила лекарства, впускала сантехника, оплачивала сиделку, брала им продукты по своей скидке, устраивала Толика на работу, отдавала за него недостачу. Я считала это вкладом. Они считали это услугой.
А услугу не надо возвращать. Услугу надо просто продолжать получать.
— Ложись, — сказала я. — Мне вставать в пять.
***
В понедельник в пять двадцать я открыла магазин своим ключом. У меня на кольце их четыре: от квартиры, от машины, магнитная таблетка от служебного входа и ключ от квартиры Нины Петровны, который висит там с две тысячи одиннадцатого года.
Приёмка начинается в шесть. Я прошла через склад, где Витя с Русланом уже раскатывали паллеты с молочкой, поздоровалась, взяла терминал и проверила три поддона выборочно, как делаю каждый понедельник.
— Оксан Валерьна, по хлебу опять недовоз, — сказал Витя.
— Сколько?
— Четыре лотка батонов.
— Пиши расхождение, я позвоню в семь.
В приёмке у ворот стоял Толик в синей робе, с планшетом накладных. Он у меня приёмщиком второй год. До этого был грузчиком, а до этого нигде.
— Здорово, Оксан, — сказал он.
— Здравствуй, Анатолий. Здесь я Оксана Валерьевна.
Он хмыкнул, но повторять при мужиках не стал.
Два года назад Толик попался на мелочи: вынес со склада две упаковки кофе. Тогда я сделала то, что делает родня. Я поговорила с ревизором, отдала из своего кармана двенадцать тысяч недостачи и перевела Толика в приёмку, потому что там камеры и он на виду. Лена мне тогда звонила и плакала в трубку. Она говорила: «Оксан, ты нам как сестра».
Я поднялась в кабинет, включила компьютер и открыла список карт, привязанных к моей скидке сотрудника. Их было четыре. Моя, Нины Петровны, Ленина и Кирилла. По ним третий год покупали стиральный порошок, корм для кошки, сосиски и всё остальное со скидкой, которая полагается мне за то, что я тут работаю.
Я убрала три чужие карты. Это заняло, наверное, минуту.
Никого не предупредила. За семнадцать лет меня тоже никто ни разу не предупредил.
***
В следующую субботу мне позвонила старший кассир Марина.
— Оксан Валерьна, спуститесь на пятую? Тут женщина шумит, говорит, ваша родственница.
Нина Петровна стояла у ленты с полной тележкой. Порошок, три пачки сосисок, кофе, туалетная бумага, конфеты. За ней собралась очередь человек в шесть.
— Карта не считывается! — говорила она кассирше Наташе. — Она рабочая! Я по ней три года хожу!
— Карта отвязана, — сказала Наташа. — Тут скидка сотрудника была.
— Какого сотрудника, я к директору пойду!
Я подошла и встала рядом с кассой.
— Здравствуйте, Нина Петровна.
Она обернулась и увидела на мне бейдж. Она видела этот бейдж, наверное, раз двадцать, но никогда его не читала.
— Оксан. Скажи ты им.
— Скидка была моя, — сказала я. — Я её сняла.
Очередь слушала. Женщина с ребёнком за спиной свекрови переступила с ноги на ногу.
— Ты… из-за той субботы, что ли? — Нина Петровна засмеялась, и смех вышел неровный. — Из-за трёхсот рублей мне тут спектакль?
— Из-за семисот сорока тысяч, — сказала я. — Наташа, пробей по обычной цене.
— Я не буду это брать!
— Ваше право. Наташа, отмена. Женщина, проходите, пожалуйста.
Нина Петровна бросила тележку у кассы и пошла к выходу мимо стеллажа с акционным чаем. У самых дверей она обернулась и сказала громко, на весь фронт касс:
— Позорище какое. Родную мать мужа.
— Свекровь, — поправила я. — Родную мать вы Игорю.
Вечером Игорь собрал сумку. Он делал это долго, ходил по комнате и складывал носки стопками, будто уезжал на месяц в командировку.
— Она плакала, ты понимаешь? Ей семьдесят четыре, а ты её при людях.
— Она мне при людях сказала, что я никто. Три очереди было. У нас в субботу проходимость четыре тысячи человек.
— Не говори со мной как на планёрке.
— Хорошо. Тогда скажи ты. Что-нибудь.
Он застегнул сумку и сказал:
— Поживу у матери. Пока ты не остынешь.
Я сняла с кольца ключ от квартиры Нины Петровны. Кольцо тугое, ноготь соскользнул, я поддела ключ краем магнитной таблетки и стянула его.
— Отдашь ей. Мне он больше не нужен.
Игорь посмотрел на ключ у себя в ладони, потом на меня, потом сунул его в карман и вышел.
***
Через полторы недели позвонила Лена. Голос был ровный, будто той субботы не было вовсе.
— Оксан, привет. Слушай, тут такое дело. Кирюху из колледжа отчислили, надо его пристроить куда-нибудь. Он бы к тебе, в зал, товар выкладывать. Ты же там всё решаешь.
— Пусть подаёт заявку.
— Куда подаёт?
— На сайте сети есть вакансии. Заполняет анкету, ему звонит рекрутёр, назначает собеседование. Если подойдёт, оформят.
Пауза была длинная.
— Ты серьёзно? Оксан, это же Кирюха. Ты его на руках держала.
— Держала. Пусть заполнит анкету.
— Тебе что, трудно? Одно слово сказать.
— Мне не трудно, Лен. Мне не хочется.
Она подышала в трубку.
— Из-за денег, да? Из-за этих денег ты на ребёнке отыгрываешься?
— Кириллу девятнадцать. Заявка на сайте, там всё просто, он справится.
Она положила трубку.
Кирилл заявку не подал. Я проверяла — просто из любопытства, один раз, в четверг.
***
Через месяц с небольшим после той субботы у нас в магазине встала плановая перепись по непродам. Недостача вышла на двести восемьдесят тысяч, и это уже не списывалось на бой и просрочку. Я отписала в офис в тот же день, потому что недостача такого размера — это в первую очередь ко мне, к директору.
В пятницу приехал Дмитрий из службы безопасности сети, сел в переговорной с ноутбуком и трое суток смотрел камеры на служебном входе.
В понедельник он позвал меня.
— Оксана Валерьевна, посмотрите. Вот здесь и здесь. Приёмщик Крылов формирует паллет под списание, часть коробок туда не входит по акту. Вывозит на своей «Ниве» через восточные ворота, вторник и четверг, стабильно. Грузчик Морозов прикрывает.
Я смотрела на серую картинку, где Толик в синей робе закатывал тележку в темноту.
— Он мне муж сестры мужа, — сказала я.
— Я в курсе, вы его и оформляли, — сказал Дмитрий. — Поэтому и говорю вам первой. Хотите, я в объяснительной это отдельно распишу?
— Распишите. И акт я подпишу, как обычно.
Лена приехала на следующее утро. Она прошла мимо охраны на служебный вход, ей открыл кто-то из грузчиков, и она поднялась ко мне в кабинет без стука.
У меня на столе лежали планограмма по кассовой зоне и распечатки с камер. Лена посмотрела на стол, потом на меня, потом на дверь, где висит табличка с моей фамилией.
— Оксан, — сказала она, и голос у неё сел. — Оксан, ну ты же можешь.
— Что могу?
— Ну замять. Как тогда. Ты же тогда за него заплатила. Двенадцать тысяч. Он не отдал, но ты же не требовала.
— Тогда была одна недостача по кофе. Сейчас двести восемьдесят и три недели записи.
Она села на стул для посетителей, не спросив.
— Его же посадят.
— Не посадят. Ему предложат написать по собственному и возместить. Дмитрий уже с ним говорил.
— Так скажи ты этому Дмитрию!
— Дмитрий не мой сотрудник. Он из офиса. Я в проверку не лезу.
— Ты можешь позвонить наверх! Ты директор! — она почти кричала. — Ты же тут главная, Оксан!
Я собрала распечатки в стопку и выровняла её о стол.
— Лен, а помнишь, ты мне за столом что сказала? Что я вам никто, вы семья. Так вот я вам никто. Разбирайтесь семьёй.
Она сидела и молчала, а потом начала плакать, некрасиво, как в детстве плакала, всхлипывая на вдохе. Мне было её жалко, вот что странно. Мне было её жалко ровно две минуты.
— У нас первый взнос внесён, — сказала она. — Мы квартиру взяли. Платить нечем будет, если он без работы.
— Два миллиона у вас были, значит, подушка есть.
— Это не подушка, это ипотека!
— Значит, Толик найдёт работу. Он мужик здоровый, сорок два года.
Я встала и открыла ей дверь.
— И через служебный вход больше не заходи. Тут пропускной режим.
***
Толик написал по собственному и подписал соглашение о возмещении. Морозова уволили сразу. Меня в офисе слушали два часа, объявили выговор за то, что не выстроила контроль на приёмке, и на этом закончилось. Выговор — это неприятно, но переживаемо. Дмитрий на прощание сказал, что если бы я тогда, два года назад, не платила за Толика из своего кармана, а провела всё как положено, он бы у меня в магазине не работал.
Он был прав. Я знала, что он прав, ещё когда переводила те двенадцать тысяч.
Через неделю мне позвонила Нина Петровна. Первый раз за полтора месяца.
— Оксан, — сказала она, — ты Игоря забери.
— В смысле?
— В прямом. Он у меня четвёртую неделю. Ест, рубашки в ванной бросает, телевизор до ночи. Я не могу, у меня давление. Пусть домой едет.
Я сидела в машине на парковке у магазина и смотрела, как парень катит длинную змею из тележек.
— Нина Петровна, он взрослый мужчина. Он может ехать куда хочет.
— Он говорит, ты его не пускаешь.
— Я ему не говорила ни слова. Он мне тоже.
Она помолчала.
— Оксан, ну хватит уже. Ну поссорились. Ну сказала Ленка глупость.
— Она не глупость сказала. Она правду сказала, вы её при мне подтвердили.
— Да что ты как маленькая! — свекровь начала заводиться, а потом вдруг сдулась и сказала совсем другим, тихим голосом: — Оксан, я эти семьсот сорок не отдам. У меня их нет. Всё Ленке ушло, а остальное на памятник маме и на зубы.
— Я знаю.
— И что теперь?
— Ничего. Живите.
***
Игорь приехал сам, в пятницу вечером, с той же сумкой. Он стоял на площадке и не заходил, пока я не сказала «заходи».
Он поставил сумку в коридоре и сказал:
— Я тогда сглупил.
— Ты не сглупил. Ты выбрал.
— Я не выбирал, я просто молчал.
— Это и есть выбор, Игорь.
Он снял ботинки, ушёл на кухню, налил себе чаю и сидел там долго. Потом позвал меня.
— Оксан. Я матери сказал, что деньги эти — их дело, а мы больше в их дела не лезем. И к Ленке чтоб не бегала со своими просьбами.
— Что она ответила?
— Что я под каблуком.
— А ты?
— А я чайник поставил.
Он остался. Спит он в маленькой комнате, и это уже не месяц и не два. Я не знаю, надолго ли так. Мы про ту субботу больше не говорим, но она лежит между нами, как несданная сдача.
Что изменилось в быту.
Я больше не езжу к свекрови по субботам. Лотки из кулинарии никуда не вожу, мы едим их дома вдвоём. Ключ от её квартиры у неё, сантехника она вызывает сама через приложение, ей Кирилл поставил. Тётя Люся звонит мне раз в месяц, рассказывает новости и один раз сказала: «Правильно ты, Оксан, а то они бы тебя до гроба доили».
Толик работает на пилораме за городом, платит по соглашению частями. Лена мне не звонит. Кирилл заявку на сайте так и не подал, зато устроился в шиномонтаж, и, говорят, ему нравится.
Нина Петровна теперь ходит в магазин через дорогу, где дороже, но где её никто не знает. Один раз я видела её у нас в отделе с бытовой химией, она взяла порошок, посмотрела на ценник и поставила обратно.
Я не подошла. Не потому что злая. Просто мне надо было в приёмку, там разгружали молочку.
А спор у меня в голове остался один, и я его никак не закрою. Двадцать минут за столом Игорь двигал солонку и не сказал ни слова, а потом вернулся, и я его пустила. Мать его я не простила и, кажется, не прощу. А мужа пустила.
Скажите честно: молчание за столом — это уже предательство или ещё нет?
