– Такой же купи, только красный, – сказала моя мать, Тамара Ивановна, и подвинула ко мне через стол сложенный вчетверо листок. – Чтоб у обоих было одинаково.
Я развернула бумажку. Её почерком, крупно, с нажимом, было переписано с коробки название – все буквы и цифры до последней.
– Мам, ты когда успела?
– Пока вы в магазин бегали. Никитка сам показывал, хвастался.
Мать приехала к нам в город утренним автобусом, тем, что уходит из Кленовки в семь. Привезла банку огурцов и пакет зелёного лука, поставила у порога и сразу пошла на кухню ставить чайник, как у себя. Мой муж Сергей ушёл в гараж, Никита сидел у себя за закрытой дверью, и я осталась с ней одна.
Никита, мой сын, копил на этот квадрокоптер год. Ему девять, он кончил второй класс, и все деньги, какие ему давали на дни рождения и на Новый год, лежали у него в железной коробке из-под чая. Набралось шесть девятьсот. Мы добавили полторы тысячи, и в мае он его наконец купил – восемь тысяч четыреста, сам нёс пакет от кассы до машины и никому не давал.
– Мам, он на него год собирал.
– Ну и молодец. А Гришке кто соберёт? Вера одна, у неё зарплата в магазине.
Гриша – сын моей младшей сестры Веры, ему семь, осенью в первый класс. Живут они в Луговом, это двадцать километров от матери, и лето Гриша, как всегда, проводит у бабушки.
– Мам, я не буду покупать вторую такую штуку.
– Это почему же? – Мать села напротив и сложила руки на клеёнке. – У вас двое работают. У неё один магазин.
– Потому что это не моя игрушка. Это Никитина.
– Как это – Никитина, – сказала мать. – Они братья.
Вот это «они братья» я слышу с детства. Оно у нас в доме означало одно: то, что у меня, – общее, а то, что у Веры, – Верино.
– Мам, а коньки мои белые помнишь?
– Какие коньки, Кать. Сто лет прошло.
– Я их две зимы просила. Проносила одну. Потом Вера подросла, и они стали Верины.
– И что, ты с тех пор в обиде на сестру? – Мать даже привстала. – Ей семь было. Тебе двенадцать. Что ж мне, было ей босиком бегать?
– У неё были свои. Ей купили новые в тот же год. А мне сказали, что я большая.
Мать махнула рукой и налила себе чаю сама, не спрашивая. И тут же заговорила про другое: про то, что у неё в этом году огурцы плохо взялись, что тётя Рая ходит с давлением, что крыльцо надо перебрать.
А потом, уже допив, вернулась.
– Кать. Ну купи. Не разоришься. Он же увидит – что я ему скажу?
– Скажешь, что это Никитино.
– Так они всё лето вместе. Он будет стоять и смотреть?
– Пусть попросит. Никита даст, если попросит.
– Не даст, – сказала мать. – Он у вас жадный растёт. Весь в отца.
Я взяла со стола её листок и убрала в карман халата.
– Я не куплю, – сказала я. – Ни красный, ни синий.
Мать помолчала. Потом отставила чашку.
– Ну тогда и своё пусть не везёт. Нечего дразнить ребёнка.
Она уехала дневным автобусом, в два. Никита вышел её проводить до остановки, а вернувшись, сразу ушёл в комнату и долго там возился. Я заглянула: он укладывал коробку с квадрокоптером под кровать, к стене, и придвигал сверху свой рюкзак.
Через неделю позвонила Вера.
***
– Кать, мать сказала, ты Грише отказала, – начала сестра сразу, без «привет».
– Отказала.
– Ну ты чего? Он же маленький.
Было воскресенье, первое июня. Я мыла посуду и держала телефон плечом, и от этого шея потом ныла весь вечер.
– Вер, я твоему сыну ничего не должна.
– А я и не прошу должна. Я прошу по-человечески. – Она вздохнула. – Он уже всем во дворе сказал, что у него такой будет.
Я закрыла воду.
– Кому сказал?
– Ребятам. И бабушке Рае. Он же хвастался.
– С чего он взял, что у него будет?
Вера замолчала. И в этом молчании я всё уже поняла, но всё равно спросила прямо, потому что мне надо было услышать это словами.
– Вер. Кто ему сказал, что у него будет?
– Мама сказала, – ответила сестра. – Сказала, что Никита привезёт и что летом полетают оба.
Я вытерла руки о полотенце и села на табуретку.
– То есть моя мать пообещала твоему сыну вещь моего сына. Не спросив ни его, ни меня.
– Ну зачем ты так, – сказала Вера. – Она же хотела как лучше. Кать, ну что ты за копейки держишься, у тебя муж на подработках.
– Восемь четыреста – это не копейки для девятилетнего, который год их собирал.
– Господи, ну какая разница, – сказала сестра. – У нас в семье никогда не считали.
– Считали, Вер. Просто считали в одну сторону.
Она бросила трубку первой. А я тут же набрала мать.
– Мам, ты Грише что обещала?
– Ничего я не обещала. Я сказала, что летом оба полетают. Разве неправда?
– Неправда. Потому что решать будет Никита, а не ты.
– Ой, – сказала мать. – Какие мы стали.
– Мам, если ты уже пообещала – ты и покупай.
– На мою пенсию? – Голос у неё стал звонкий, как всегда, когда она чувствовала себя правой. – Я тебя вырастила на эту пенсию, между прочим.
– Тогда не обещай чужого.
Она замолчала. Потом сказала, что у неё картошка на плите, и положила трубку.
Вечером Никита сидел на полу у своей кровати. Коробка стояла у него на коленях, и он проверял в ней каждый угол, будто что-то мог потерять за неделю.
– Мам, а можно я его не повезу?
– Куда не повезёшь?
– К бабушке. – Он не поднял головы. – Пусть тут лежит.
– Почему?
– Ну так. Он большой. И место занимает.
– Никит.
– И батарейка садится, – сказал он. – Тут розетка есть, а там я забуду.
Я тогда решила, что он просто боится за него: Гришка маленький, схватит, уронит с крыльца, и всё. И сказала: ладно, не вези. Оставим дома.
Про то, что он мог бояться чего-то другого, я не подумала. Ни разу.
Позже, когда Серёжа вернулся с подработки, я сказала ему, что, может, в этом году вообще не надо его туда везти.
– Из-за чего? – Он стягивал в прихожей ботинки. – Из-за коптера?
– Из-за того, как со мной разговаривали.
– Кать, ссора ваша с матерью, а лето его. – Он поставил ботинки под вешалку. – Там река и пацаны. Тут двор и асфальт.
Я согласилась. Мне и самой не хотелось объяснять девятилетнему, что он никуда не едет, потому что взрослые не поделили игрушку.
Седьмого июня, в субботу, мы отвезли его в Кленовку на две недели.
***
Приехали к полудню. Серёжа сразу пошёл смотреть крыльцо, мать ушла в дом за посудой, и во дворе было хорошо – тепло, куры ходят, за забором река шумит на перекате.
Гриша сидел на корточках у бочки и разбирал леску. Рядом с ним, прислонённый к бочке, стоял спиннинг.
Я узнала его сразу. На комле у него была намотана синяя изолента – в три слоя, неровно, с загнутым уголком. Серёжа мотал её сам, позапрошлым летом, когда рукоятка треснула.
– Гриш, – сказала я. – А ты где такой взял?
– Баба дала, – ответил он, не оборачиваясь.
– А баба где взяла?
– Не знаю. Он у неё в сенях стоял, за дверью.
Я подошла и взяла спиннинг в руки. Изолента, катушка с царапиной на боку, и на леске тот самый Серёжин узел, который он всегда вязал.
Мать вышла на крыльцо с полотенцем в руках.
– Ты чего к ребёнку пристала?
– Мам, это Никитин спиннинг.
– Никитка его сам оставил, – сказала мать спокойно. – Мальчишки договорились.
– Он сказал, что утопил его в реке. В прошлом году. Он мне это сказал в июле, и я ему поверила.
Мать перекинула полотенце через плечо.
– Ну значит, соврал. Дети врут.
– Мам, а ты почему мне за год ни разу не сказала?
– Чего я тебе не сказала?
– Что спиннинг у Гриши. Ты меня с прошлого лета сто раз видела.
Мать повела плечом.
– А что тут говорить. Палка и палка.
Я позвала Никиту. Он вышел из сеней, увидел спиннинг у меня в руках – и у него пошли пятна по шее, красные, как всегда, когда он врёт или боится.
Мы отошли за дом, к поленнице.
– Никит. Ты его не топил.
Он молчал.
– Никит.
– Баба отдала, – сказал он наконец. – Гришка плакал, что у него удочка простая. Баба взяла мой и отдала.
– При тебе?
– Ага.
– А ты что?
– А я сказал, что это мой. – Он смотрел в землю. – А баба сказала, что не жалко, и чтобы я тебе не говорил. Сказала, ты новый купишь, а если скажу – вы поругаетесь.
– Никит. А ещё что-нибудь она отдавала?
Он подумал.
– Фонарик. И машинку на пульте, новогоднюю. Машинку Гришка сразу сломал.
– А ты почему молчал?
– Так она же бабушка, – сказал сын.
Вот так. Спиннинг никто не топил. Моя мать отдала его Грише при моём сыне и велела моему сыну молчать. И он молчал год.
Я вернулась во двор. Серёжа стоял с молотком у крыльца и уже всё слышал по нашим лицам.
– Собирайся, – сказала я Никите. – Едем домой.
– Кать, – начал муж.
– Серёж, в машину.
Мать сложила полотенце пополам и повесила на перила.
– Из-за палки ребёнка увозишь?
– Из-за того, что ты научила его мне врать.
– Ой, какие слова, – сказала мать. – Врать. Я его от скандала берегла. От твоего скандала, Катерина.
Спиннинг я тогда не забрала. Поставила его обратно к бочке и пошла к машине.
Никита вынес свою сумку сам и сел на заднее сиденье. Гриша стоял у бочки и смотрел на нас. Мать не вышла за ворота.
Всю дорогу сын молчал и глядел в окно, а я вела и думала не про спиннинг. Я думала про то, что за одно лето мой ребёнок выучился держать от меня тайну – и держал её, пока я не ткнулась в неё носом. Я даже не заметила.
До дня рождения матери оставалось две недели. Двадцать первого июня мы ездили к ней всегда, сколько я себя помню.
***
Ехать я не хотела. Серёжа сказал: мать есть мать, шестьдесят два года, приедем, отдадим подарок, посидим час и уедем.
Поехали втроём. Никиту я оставлять дома одного не стала, а везти к бабушке после того дня не хотела – но он сам попросился, потому что там река.
Народу набралось много: тётя Рая, мамина сестра, соседки, Вера с Гришей, кто-то из Лугового. Стол вынесли во двор. Я привезла платок и торт, мать платок развернула, приложила к плечам и сказала «дорогой, наверное», и на этом всё хорошее закончилось.
Часа через полтора, когда уже налили по второй, она заговорила, глядя мимо меня.
– А Катерина у нас теперь считает. Внуку родному удочки жалко.
За столом стало тихо. Тётя Рая положила вилку.
– Кать, ну что ты, ей-богу. Дети же.
– Тёть Рай, дети тут ни при чём, – сказала я. – Дело во взрослых.
– Слышали? – Мать оглядела стол. – Я, значит, взрослая виноватая. А я всю жизнь их обеих ровно держала. Ни одного куска лишнего.
Я поставила чашку.
– Ровно, мам? Хорошо. Давай посчитаем при всех.
– Кать, – сказал Серёжа тихо.
– Фонарик налобный, который мы Никите на день рождения дарили. Он тут остался в позапрошлом году, а зимой я видела его у Гриши на шапке, когда мы на Новый год приезжали. Машинка на пульте, новогодняя. Сапоги резиновые, позапрошлогодние, – они у тебя в сенях стоят, и в них Гриша ходит на реку. Спиннинг. Это то, что я знаю. Сколько всего туда уехало за три лета, я не считала.
– Так они же вместе играют! – сказала Вера. Она сидела красная. – Что тут такого?
– Вместе играют – это когда один дал, а не когда у одного взяли и велели молчать.
– Никто у него не брал! – Вера привстала. – Он сам отдал!
– Кто тебе это сказал?
Вера открыла рот. И закрыла.
– Мама, – сказала она.
Я посмотрела на мать. Мать сидела прямо, в новом платке, и разглаживала клеёнку ладонью.
– Мам, ты Вере сказала, что Никита отдал сам. А Никите сказала, чтобы он мне не говорил. И теперь ты сидишь между нами и слушаешь, как мы обе говорим неправду.
– Я мир держала, – сказала мать. – Кто-то же должен.
– Ты не мир держала. Ты просто раздавала моё, потому что с тобой не поспоришь.
Тётя Рая начала говорить, что за столом не надо, что праздник. Я встала и пошла к бочке. Гриша сидел там же, где всегда, и на коленях у него лежал спиннинг с синей изолентой.
– Гриш, – сказала я. – Это Никитин. Я его забираю.
Он вцепился в рукоятку обеими руками, в цыпках, и заревел. Вера побежала через двор.
– Ты что делаешь? Ты у ребёнка из рук отбираешь!
– Отбираю, – сказала я и разжала ему пальцы. – Тот, кто у него это отобрал, сидит за столом и ест твой салат.
Я положила спиннинг в багажник. Мы уехали, не досидев до чая.
Мать вышла на крыльцо и сказала мне в спину, уже когда я открывала дверцу:
– Никитку в июле привези. Он-то не при чём.
Вечером позвонила тётя Рая.
***
– Кать, у ребёнка из рук, при всех, – сказала тётя Рая. – Тебе не стыдно?
– Стыдно, тёть Рай. И всё равно забрала.
– Мать всю ночь потом не спала.
– Я тоже не спала. Только год.
Она поговорила ещё немного, про то, что мы одна семья и что мать не вечная, и попрощалась. А Серёжа после этого разговора сел напротив меня на кухне.
– Кать. Может, отвезём его на июль?
– Ты серьёзно?
– Он в городе на асфальте сидит. Там река, лес, пацаны. – Муж потёр лицо ладонью. – Мать старая. Ну передала она эту удочку, ну и что.
– Не удочку, Серёж. Она ему рот заткнула на год. Ты это понимаешь?
– Понимаю, – сказал он. – И всё равно жалко пацана. Лето одно.
Мы не договорились. Он ушёл в гараж, я осталась на кухне и до одиннадцати перебирала гречку, которую перебирать было не надо.
Дальше было тихо две недели. Мать не звонила мне, я не звонила ей. Никита ездил с Серёжей на карьер, гонял во дворе, один раз запускал свой квадрокоптер над стадионом, и полдвора мальчишек сбежалось смотреть.
А в субботу, пятого июля, он подошёл ко мне с телефоном в руке.
– Мам. А можно я с папой завтра к бабушке съезжу? На один день.
– С чего вдруг?
– Просто я сам захотел, – сказал он. – Она меня не звала.
Он произнёс это ровно так, как ребёнок повторяет заученное: слишком гладко и не туда глядя.
– Никит. Баба звонила?
Он постоял. И кивнул.
– Что она сказала?
– Сказала: попроси папу, он привезёт. – Сын сглотнул. – А маме скажи, что сам захотел.
Год назад – «мамке не говори». Теперь – «маме скажи, что сам». Она не изменила ни слова.
Я взяла у него телефон, посмотрела вызовы, положила обратно ему в руку и пошла одеваться.
В воскресенье, шестого июля, я поехала в Кленовку одна. Приехала в десятом часу утра. Вера как раз была там с выходного, Гриша во дворе, мать месила тесто.
– О, – сказала мать, вытирая руки. – Приехала. А Никитка где?
– Дома.
Я прошла в маленькую комнату. У Никиты там с четырёх лет была своя полка над кроватью: солдатики, машинки, книжки, календарик с футболистами, который он клеил три года. Внизу стояли его старые кроссовки, на гвозде висела ветровка. Резиновые сапоги я забрала из сеней, прямо от порога, и Гриша видел, как я их беру.
Я вынесла всё это в двух пакетах и в охапке, в четыре захода, и сложила в багажник, к спиннингу.
Мать стояла на крыльце, руки в муке.
– Ты что делаешь?
– Забираю Никитино.
– Кать, ты с ума сошла? – Вера вышла следом. – Это же его комната!
– Была его. – Я захлопнула багажник. – Мам, слушай сюда, при Вере. Никита летом не приедет. Ни в июле, ни в августе. И на следующее лето тоже.
– Ты меня внука лишаешь, – сказала мать.
– Я его лишаю бабушки, которая учит его врать матери. Захочешь его увидеть – приезжай к нам. При мне.
– Люди узнают – что скажут?
– Скажут, что я плохая дочь. Я переживу.
Мать стояла и вытирала руки о фартук, хотя вытирать было уже нечего. Вера кричала мне в спину, что я ломаю ребёнка через себя, что я всю жизнь всё помню и никому ничего не прощаю. Гриша смотрел на нас из-за двери сарая и не подходил.
На кухонном столе, под клеёнкой, лежал тот самый листок с крупными буквами. Она его так и не выбросила.
Дома я разобрала пакеты и разложила всё обратно по его полкам. Серёжа увёл сына на площадку, чтобы не мешал. Я села на пол между кроватью и шкафом, среди этих солдатиков и книжек, и минут пять не двигалась. И первый раз за все эти годы мне не надо было заранее прикидывать, что он оттуда привезёт, а что там останется.
***
Отпуск у Серёжи был в августе, две недели. Мы ездили на карьер с палаткой, потом в город к его сестре, потом просто по вечерам на велосипедах вдоль реки за мостом. Квадрокоптер сын брал с собой каждый раз и однажды чуть не утопил его в карьере по-настоящему – сам, без всякой бабушки.
Мать не звонила с шестого июля. Ни разу.
Тётя Рая рассказывает по родне, что Катька мать со свету сживает и что дожили: старуха внука по фотографиям смотрит. В конце августа пришло сообщение от Веры, одно и без обращения: «Гриша спрашивал, почему Никита не приехал. Я не знала, что ему сказать».
Я ей не ответила. До сих пор не ответила.
В середине сентября сестра прислала фотографию – без единого слова, просто снимок. Маленькая комната, кровать, полка над ней. На полке теперь Гришины машинки, а на гвозде висит его куртка.
В начале октября тётя Рая звала нас к себе на день рождения. Я сказала, что мы работаем.
Один раз сын спросил меня про Гришу: не обиделся ли тот, что мы уехали тогда с его удочкой.
– Это была не его удочка, – сказала я.
– Ну да, – ответил Никита. – Только он про это не знал.
Спиннинг стоит у нас за шкафом в углу. Никита за него так ни разу и не взялся – сказал: пусть стоит. А на прошлой неделе, делая уроки за кухонным столом, он спросил, не поворачиваясь:
– Мам, а на следующее лето мы к бабушке поедем?
Я сказала, что посмотрим. Это была неправда, и он, по-моему, это понял.
Может, надо было просто купить второй спиннинг и молчать дальше.
Лето у сына я забрала своими руками – чтобы он не отдал своё. Победа – но стоила она того?
А коробка от квадрокоптера стоит у него под кроватью. Он её больше не прячет.
