Дрель сорвалась, и саморез ушёл вкось. Тамара выдернула его пассатижами, приложила уровень заново и услышала, как в прихожей Игорь громко — специально громко — говорит в телефон:
— Мам, да я ей сто раз объяснял. Ну не понимает человек, что такое порядок. Не понимает.
Она докрутила второй саморез. Повесила полку — ту самую, дубовую, купленную в апреле на распродаже за семьсот сорок рублей, слегка кривоватую с торца. Отошла на шаг. Ровно.
Игорь встал в дверях.
— Ты чего сверлишь? Я же сказал — сам повешу.
— Ты сказал это в мае.
— Ну и что? Сказал — сделаю. Куда ты вечно гонишь, как на пожар.
Тамара смотала шнур, уложила дрель в короб. Короб был её. Дрель тоже — покупала лет восемь назад, когда жила в общежитии при комбинате и вешала себе всё сама, от карниза до сушилки.
— Полка висит. Вопрос закрыт.
— Вопрос в том, что ты дырок в стене насверлила. Обои новые.
— Обои клеили четыре года назад.
— Четыре года — это новые, Тамар. Для нормального человека четыре года — это новые.
Она вымыла руки на кухне. Серая пыль из-под ногтей сходила плохо.
Жили они шестой год.
Познакомились не романтично: Тамара пришла оформлять полис на отцовскую «Калину», а Игорь сидел там менеджером, второй стол от входа. Оформил. Через два дня позвонил уточнить данные. Потом позвонил ещё раз, уже без уточнений.
Ей было сорок два, ему сорок шесть. Оба разведённые, у него взрослый сын Никита от первого брака, у неё — никого. Через год она перебралась к нему, в трёшку на Металлургов: старый фонд, высокие потолки, слепая кухня в семь метров.
Квартира была наполовину его, наполовину матери — Раисы Фёдоровны. Мать жила отдельно, в Заречье, но приезжала каждую вторую субботу проверять, как тут у них.
Проверяла буквально. Проводила пальцем по верху шкафа. Открывала холодильник, разглядывала банки.
— Тамарочка, а это что у вас?
— Кабачковая икра.
— А почему в банке из-под огурцов?
— Потому что я сама делала.
— Понятно. — Дверца закрывалась с таким лицом, будто внутри лежало что-то живое. — Игорёша с детства не любит переложенное.
Игорь при матери молчал. Молчал качественно, с интересом изучая телефон.
Тамара работала в лаборатории на водоканале, сменами. Пятьдесят две тысячи, с надбавкой за вредность пятьдесят семь. Игорь получал тысяч девяносто, и это в доме имело статус природного закона, вроде того, что зимой темнеет рано.
Она отдавала в общий котёл тридцать. Продукты, коммуналка, порошок, лампочки, батарейки, новый смеситель, когда потёк старый. На остальное — одежда, лекарства, два раза в год к тётке в Богородск.
В конце мая отмечали: Игорю дали старшего менеджера. Приехала Раиса Фёдоровна, приехал Никита с невестой Дашей, зашли соседи с четвёртого.
Тамара резала с восьми утра. Селёдка под шубой, курица в рукаве, нарезки, оливье.
Раиса Фёдоровна оглядела стол.
— Игорёша, а помнишь, как Оля готовила? У Оли всё было прямо по граммам.
Оля — первая жена. Ушла пятнадцать лет назад, забрав сына и половину мебели.
— Мам.
— А что «мам»? Я не в укор. Вспомнила просто.
Никита хмыкнул в тарелку. Даша, девочка лет двадцати пяти, посмотрела на Тамару и быстро отвела глаза.
Потом Раиса Фёдоровна произнесла тост:
— За сына. Который всё сам, всегда сам. Никто ему не помогал, никто под него не подстраивался. Один всего добился.
Тост поддержали. Тамара кивнула вместе со всеми и поставила свой стакан обратно.
Ушла на кухню резать торт и простояла там минуты три над коробкой с торчащей пластиковой лопаткой. Пришла Даша, принесла тарелки.
— Тамара Николаевна, помочь?
— Сама справлюсь.
— Я всё равно тут постою, если можно. Там как-то не по себе.
— Стой.
Придирки шли фоном, как радио у соседей за стеной. Не громко, не страшно. Просто всегда.
Кофе крепкий — у него от такого сердце частит. Рубашки без стрелок на рукавах — а должны быть со стрелками. Туфли себе за четыре тысячи — «старые, что ли, жали?». Рубашка ему за две восемьсот — «дешёвка, я такое не ношу».
Однажды она принесла напольные весы.
— Зачем?
— Взвешиваться.
— У нас есть весы.
— Кухонные.
— Ну так на кухонные и вставай.
Тамара тогда засмеялась. Смеялась минуты две, потом ушла в комнату.
Люба, напарница по смене, женщина громкая, с присказкой на каждое второе слово, говорила:
— Томка, ну потерпи. Мужик непьющий, негулящий, деньги в дом несёт. Это тебе, милая моя, не хухры-мухры. Мой третий год на диване, гвоздя не забил.
— Люб, он вчера сказал, что я хлеб не так режу.
— А как надо?
— Потоньше. А я толсто режу, как в столовой.
— Ну и режь потоньше, тебе жалко? Ты из мухи слона. Мастер спорта прямо.
Тамара стала резать потоньше. Гладить со стрелками. Варить слабее. Планка каждый раз отодвигалась: тонкий хлеб оказывался «как бумага», слабый кофе — водой, стрелки — «ты меня в армию собираешь?».
В июне сломался холодильник, старый «Атлант», ещё Раисы Фёдоровны.
Мастер сказал: компрессор, дешевле новый брать. Тамара поехала и купила — тридцать одна тысяча девятьсот, две камеры, белый, самый простой. Со сберегательного счёта, который откладывала на зубы.
Вечером пришёл Игорь.
— Это что?
— Холодильник.
— Я вижу. Кто разрешил?
Тамара протирала полки внутри.
— А надо было разрешение?
— Тамар, это моя квартира. Ты со мной посоветовалась?
— Ты был на работе. Продукты пропадали.
— Продукты. — Он открыл дверцу, закрыл. — Ты понимаешь, что внесла имущество в чужую квартиру?
Тряпка была мокрая, с неё капало. Она выжала её в раковину.
— Игорь. Я тут шестой год.
— Живёшь. — Он сказал это мягко, почти ласково. — Живёшь, никто тебя не гонит. Но половина маминой. Я не за себя, я за маму. Мама переживает.
— Мама переживает за холодильник.
— Мама переживает, что посторонний человек распоряжается.
Вот тут у Тамары внутри сделалось ровно и тихо. Так бывает на смене, когда вырубается насос и в цеху вдруг пропадает гул, к которому привык за двенадцать часов.
— Посторонний.
— Не цепляйся к слову.
— Повтори, Игорь.
— Да ладно тебе. Холодильник нормальный. Спасибо.
Сыр он потом резал сам. Толстыми кусками.
Дальше было хорошо. Недели три.
Он приносил мороженое, мандарины не по сезону, по шестьсот рублей кило. Один раз позвал в кино, чего не делал года четыре. В маленьком зале на Гагарина крутили «Иван Васильевич меняет профессию», вечер старого кино, билеты по двести.
Взял её за руку в темноте.
— Тамар. Я иногда как дурак говорю. Ты не слушай.
— Угу.
— Правда. Я тебя ценю. Ты же знаешь.
Она не ответила. Он держал руку до самых титров.
Дома два вечера подряд мыл посуду сам.
На третий сказал, что чашки в сушилке стоят не той стороной, вода же стекать должна, элементарные вещи.
В июле приехала Раиса Фёдоровна с бумагами.
— Тамарочка, мы посоветовались. Я свою половину на Игорёшу дарственной оформляю. Чтоб вопросов не было.
— Хорошо.
— Вы не обижайтесь. Квартира у нас с девяносто седьмого года. Потом и кровью.
— Я не обижаюсь.
— И правильно. Вы же не расписаны, вам и голову ломать незачем. Живёте себе и живёте.
Тамара налила ей воды.
— Раиса Фёдоровна. А вы знаете, что холодильник я покупала?
— Знаю, Игорёша говорил. — Женщина посмотрела поверх очков. — Так вы же тут живёте, пользуетесь. Значит, и вкладываться должны. Разве не так?
Возразить было нечего. Логика стояла ровно, как забор.
В начале августа позвонила Люба. Голос у неё был не свой.
— Томка. Я дочке квартиру на съём подбирала, листаю объявления. И смотрю — кухня знакомая.
— Какая кухня.
— Твоя. Продажа. Три комнаты, Металлургов, шесть двести. И ванная там на фотографии, штора эта твоя с рыбками.
Тамара нашла объявление за минуту. Фотографии сделали, видимо, в её вторую смену: прихожая, комод, комната, полка на стене. Даже полотенце висело её.
Игорь пришёл в девятом часу.
— Ты квартиру продаёшь.
Он разулся не спеша.
— Мама так решила. Никите с Дашей на ипотеку надо первый взнос, а у них там миллион с копейками не хватает. Продаём, я себе однушку беру, остальное сыну.
— А я где?
— А ты, Тамар, при чём вообще? — Он это сказал даже без злости, с удивлением. — Квартира моя. Мама подарила, документы готовы.
— Я шесть лет тут.
— И что? Ты за это время во что вложилась? В холодильник? Так забирай холодильник, я тебе слова не скажу.
— Я тридцать тысяч в месяц в дом отдавала.
— Ты их проедала. Ты в этом доме ни рубля не вложила, поняла? Ни рубля. Так что забирай ровно своё — то, на что чек покажешь. Ровно своё, Тамар. Не мамино, не моё, не общее. Я тебе даже список составлю, чтоб потом претензий не было.
За стеной сосед двигал что-то тяжёлое.
— Составь, — сказала она. — Письменно.
Он ждал слёз. Стоял, чуть подавшись вперёд, готовый быть великодушным.
— Тамар, ну ты чего. Я же по-хорошему.
— Письменно, Игорь.
Она сходила к юристу на Свободы, тысяча двести за консультацию.
Юрист, мужчина лет тридцати пяти, выслушал и развёл руками.
— Брак не зарегистрирован. Значит, ни совместной собственности, ни раздела. Чеки на холодильник есть?
— Есть.
— Только холодильник. За коммуналку и продукты вам никто ничего не вернёт, доказать вложение в чужую недвижимость вы не сможете. Тем более вы в неё и не вкладывались — вы жили.
— Я жила.
— Вот. — Он записал что-то. — Регистрация у вас там есть?
— Нет.
— Тогда вопрос простой. Собираетесь и съезжаете.
Люба вечером спросила:
— Ну что юрист?
— Что ничего.
Список Игорь принёс через два дня. От руки, на листе А4, почерк аккуратный, менеджерский.
«Холодильник — забирает Т. Н.
Дрель, короб с инструментом — Т. Н.
Полка дубовая в комнате — Т. Н. (демонтаж за её счёт, стену привести в порядок)
Микроволновка — оплачивал я, остаётся.
Пылесос — мой, остаётся.
Занавески кухонные — покупала Т. Н., забирает.
Комод в прихожей — мамин.
Бельё: комплект серый и в полоску — Т. Н., остальное моё.
Сервиз белый — мамин. Кастрюли — по чекам.
Утюг — Т. Н.
Люстра в комнате — Т. Н., покупала в 2022, забирает.
Смеситель в ванной — меняла Т. Н., вопрос открыт.
Мелочи (расходники, бытовая химия) — разделить по факту приобретения.»
Внизу приписка: «Всё честно. Претензий быть не должно».
Тамара дочитала, взяла ручку, расписалась в углу. Поставила дату.
— Ты даже спорить не будешь? — Игорь стоял с чашкой.
— Нет.
— Вот и умница. — Он выдохнул, и слышно было, что облегчение настоящее. — Мы же взрослые люди. Съезжай спокойно, я тебе даже газель найду.
— Не надо. У Любы муж с газелью.
— Тамар, только до понедельника. В понедельник вечером покупатели придут, вторые уже, эти вроде серьёзные. Я с Никитой на Ветлугу с пятницы, вернусь — сразу их приведу.
— Успею.
Люба приехала в субботу в девять, с мужем Валерой.
— Ну, Томка, показывай фронт работ.
Тамара протянула ей лист.
Люба читала долго, губы шевелились.
— Слушай. А он не заболел?
— Здоров.
— «Мелочи разделить по факту приобретения». Это он про что?
— Про всё.
Тамара открыла шкаф под мойкой.
— Валер, вы холодильник отсоедините пока. А мы тут поработаем.
Работали до трёх.
Тамара делила буквально. Не назло — по точности. Точность была её работой восемнадцать лет: пробы, реагенты, титрование, запись в журнал до сотых.
Стиральный порошок покупала она — забрала пачку. Крупы, сахар, соль — тоже её, все шесть лет продукты были на ней. Ссыпала в сумки: гречка, рис, макароны, сахар полтора кило.
Средство для посуды — её. Губки, три штуки, — её. Мусорные пакеты, рулон почти целый, — её.
Туалетная бумага. В шкафу лежало одиннадцать рулонов. Отсчитала одиннадцать, убрала в пакет.
Люстру Валера снял аккуратно, обмотал плёнкой. На потолке остался провод с изолентой. Лампочки к люстре покупала она вместе с люстрой — значит, лампочки тоже.
Лампочку в прихожей она меняла в феврале, стоя на табуретке, потому что Игорь всё собирался. Выкрутила.
В ванной меняла она. Выкрутила.
На кухне три года назад вкручивал Игорь. Эту не тронула.
— Томка. — Люба стояла посреди тёмного коридора. — Ты уверена?
— Тут написано: по факту приобретения.
— Ну да, написано.
— Значит, по факту приобретения.
Занавески на кухне сняла, сложила. Сушилку для белья — её — вынесла. Коврик из прихожей скатала. Самоклеящиеся крючки в ванной, три штуки, отодрала, следы клея оттёрла.
Смеситель. «Вопрос открыт». Тамара постояла минуту, взяла разводной ключ и сняла его. Поставила старый, из кладовки, тот самый, который потёк два года назад. Затянула, проверила: подкапывает, но держит. Положила рядом записку: «Смеситель старый, ваш. Мой забрала. Вопрос закрыт».
Полку сняла сама. Четыре дырки замазала шпаклёвкой — шпаклёвку покупал Игорь, поэтому взяла ровно на четыре дырки, остаток вернула в кладовку.
Потом стояла над ящиком в ванной.
— Люб. Палочки ватные.
— Чего палочки?
— Я покупала.
Люба посмотрела на неё, на коробку, снова на неё. И захохотала в голос, привалившись к косяку.
— Томка. Ты серьёзно, что ли?
— По факту приобретения.
— Забирай, — сказала Люба, вытирая глаза. — Батюшки. Забирай, конечно.
Забрала коробку. И зубную пасту, купленную в четверг. И жидкое мыло. И два запасных фильтра для кувшина — кувшин его, фильтры её. Соль для посудомойки: машина его, соль её.
Чужого не тронула ничего. Ни вилки, ни полотенца, которое дарила Раиса Фёдоровна. Комод в прихожей стоял на месте, протёртый.
К шести вымыла полы во всех комнатах. Своей шваброй. Потом швабру забрала.
Понедельник, без двадцати восемь.
Тамара сидела на кухне у Любы в Заволжье, на девятом этаже. Люба гремела в комнате, раскладывала ей диван.
Телефон зазвонил.
— Ты что наделала.
Голос у Игоря был придушенный, не крик — шипение.
— Что именно?
— Ты лампочки выкрутила!
— Которые покупала.
— Ты бумагу туалетную забрала!
— Одиннадцать рулонов. Покупала я.
— Тамара, у меня люди в прихожей стоят! Риелтор, покупатели! Я свет щёлкаю — темно. Я их в ванную веду — там кран течёт и стены в клею! Мужик спрашивает: а что, тут вообще ничего нет? А я что должен отвечать?!
— Что список составлял сам.
— Я не имел в виду ватные палочки!
— А что ты имел в виду?
Пауза. Секунд на восемь.
— По-человечески я имел в виду.
— Так и я по-человечески. Взяла ровно своё, твоего не тронула. Пересчитай, всё на месте.
— Ты мне мстишь.
— Нет.
И это была правда. Она понимала это очень отчётливо, сидя на чужой кухне с пустым стаканом. Она не мстила. Она первый раз за шесть лет сделала ровно то, что от неё требовали, и сама планку не сдвинула.
— Верни лампочки.
— Куплю новые, если хочешь. Три штуки, светодиодные, по сто девяносто. Скажи адрес, отправлю курьером.
Он бросил трубку.
Через неделю позвонила Даша. Номер, сказала, у Никиты в телефоне взяла.
— Тамара Николаевна, здравствуйте, вы извините, что я так.
— Здравствуй.
— Мы в субботу к Игорю Витальевичу заезжали. Он нам экскурсию водил. Ходил по квартире и показывал, где что было.
Тамара молчала.
— И Раиса Фёдоровна там была. И сказала — Даша замялась, — сказала: «Игорёша, а чего ты хотел, ты же сам всё написал». Прямо при нас.
— Надо же.
— А он ей: мам, ты на чьей стороне. А она: я на стороне здравого смысла, ты бумагу подписал, ещё и подпись у неё взял.
— Понятно.
— Там ещё покупатели те сто пятьдесят просят скинуть. Говорят, квартира раздетая, вложений много. Раиса Фёдоровна из-за этих ста пятидесяти теперь на него и смотреть не хочет, потому что Никите на взнос не хватает.
Тамара сидела на полу в съёмной однушке на Юбилейном — двадцать четыре тысячи с коммуналкой, восьмой этаж, — среди картонных коробок. Диван, холодильник в углу, короб с инструментом.
— Даш. Ты зачем звонишь-то?
Пауза.
— Не знаю. Я как на всё это посмотрела. Никита говорит — отец нормальный, просто характер такой. А я всю дорогу домой ехала и думала.
— О чём?
— Что квартиру Никита покупает. И что он мне вчера сказал, будто я микроволновку не ту выбрала.
Тамара помолчала.
— Даш, я советов давать не буду. Я не тётка-советчица.
— Я и не прошу.
— Тогда запомни одно. Список — вещь хорошая. Пусть пишут. И обязательно от руки.
Даша засмеялась. Смех был нервный, но настоящий.
В сентябре Люба принесла на смену новости:
— Томка, а твой-то в отпуск не поехал.
— Ты откуда знаешь?
— Валерка его встретил, у них знакомый общий. Говорит, стоит хмурый, спрашивал, где ты живёшь.
— Ты сказала?
— Обижаешь.
Тамара записала показатели, закрыла журнал.
— Люб. Ты мне в мае говорила — потерпи.
— Говорила. — Люба вздохнула. — Ну а что я скажу. Все терпят.
— Не все.
— Ну не все, — согласилась Люба. — Слушай, а тебе там не тоскливо? Одна ведь.
— Одна.
— И как?
— Тихо.
Вечером Тамара вернулась к себе, разулась, щёлкнула выключателем в прихожей. Лампочка тут была та самая, февральская.
На кухне третью неделю стояла нераспакованная коробка с фильтром. Она разрезала скотч, вынула кувшин, промыла картридж под краном, как в инструкции. Вставила. Налила доверху, первую воду слила в раковину — так положено.
Налила вторую, выпила. Вымыла стакан, поставила донышком вверх.
За стеной у соседей сверлили, потом стучали молотком, потом опять сверлили.
Тамара достала из короба дрель, проверила патрон и пошла в комнату. Полка стояла там у стены третью неделю, прислонённая, дубовая, слегка кривоватая с торца.
Она приложила уровень, отметила карандашом две точки и нажала на кнопку.
