Свёкор сдвинул локтем хлебницу и разложил на клеёнке бумаги.
— Вот график. Вот условия. А вот это можешь не читать, я и сам не читал.
— Анатолий Петрович, вы бы позвонили, я бы хоть прибралась.
— Чего звонить, я к сыну пришёл. — Он постучал пальцем по верхнему листу. — Нам твоя коробка на Заводской нужна. Под залог.
Ирина так и стояла с чайником. Ставить его было некуда, стол был занят целиком.
— Какая коробка?
— Студия твоя, двадцать два метра, которая пустая стоит. Ты в неё раз в полгода заезжаешь пыль сдвинуть.
— Я езжу.
— Ну вот и будешь ездить, кто тебе мешает, — свёкор устроился на табуретке основательно, как в очереди в поликлинике. — Ты чайник-то поставь на подоконник, я с двух часов на ногах.
Она поставила чайник рядом с вентилятором. Вентилятор третий год гонял по кухне тёплый воздух и запах чужого шашлыка со двора. Июнь стоял такой, что асфальт к ночи не остывал, у половины дома висели кондиционеры и капали на прохожих, а у них висел вентилятор из «Светофора» за девятьсот рублей.
— Славка бокс берёт, — сказал свёкор. — На Автобазовской, где автоколонна была. Двести квадратов, ворота, яма. Аренда смешная, хозяин уезжает.
— Поздравляю.
— Ты не поздравляй, ты слушай. Сезон идёт. Сейчас все с кондиционерами прут, у людей дует тёплым. Заправка — три тысячи, полчаса работы. Плюс развал-схождение, плюс мелочёвка. За лето отобьём, зимой можно вообще не открываться.
— Хорошо.
— Не хорошо. Оборудование нужно. Станция для заправки, подъёмник, стенд, компрессор нормальный, а не тот, что у Витька в гараже кашляет. Полтора миллиона.
— Ого.
— Не ого, это по нынешним деньгам ерунда. Банк даёт. Славка заёмщик, я поручитель.
— Так и берите.
— Без залога они дают под тридцать два, — свёкор поморщился. — Это же грабёж средь бела дня. С залогом — двадцать три.
— У вас дом.
— Дом у меня на земле в аренде, и пристрой я в одиннадцатом году сам городил, он в документах не значится. Оценщик приезжал, посмеялся и уехал. И доход у меня какой — пенсия. Мне банк как поручителю верит на копейки.
Ирина смотрела на график. Он лежал вверх ногами, но цифру она разобрала и вверх ногами, потому что цифра была знакомая. Сорок восемь тысяч семьдесят восемь рублей. Сорок восемь платежей.
У неё оклад сорок восемь на руки. С премией пятьдесят две, если премия. Премия бывала не каждый месяц.
— Это платёж?
— Это платёж, — с гордостью подтвердил свёкор. — Копейки за такие деньги.
— Анатолий Петрович, это моя квартира.
— А кто спорит? Твоя и останется, — он даже руками развёл. — Ты вообще ничего не теряешь. Это просто бумажка для банка. Формальность. Они там у себя галочку поставят, и всё, квартира как стояла, так и стоит. Через полтора года снимем обременение, ты и не заметишь.
— А если Слава не заплатит?
— Заплатит.
— А если нет?
— Ирина. — Свёкор посмотрел на неё, как смотрят на человека, который не понимает простых вещей. — Я в девяносто восьмом два раза всё терял и ничего, сижу живой.
— Вы тогда чужим не рисковали.
— Тогда и брать было нечего, — сказал он спокойно и стал складывать бумаги в файл. — Открытие двадцатого июня, в субботу. Шатёр заказал, аванс внёс. Шары, мангал, всё как у людей. Ты не тяни, там пять дней на решение.
Он ушёл, и после него на клеёнке остался ровный прямоугольник без крошек.
Квартира, в которой они сидели, была Костина. Однушка на Тухачевского, ипотека, которую он взял за год до свадьбы. Договор на нём, собственность на нём, первый взнос — с продажи бабкиной комнаты, тоже на нём. Осталось платить ещё лет семь.
Ирина прописалась туда как супруга и семь лет скидывала мужу на платёж половину, а иногда и больше, если в сервисе был мёртвый месяц. Переводила с карты на карту, без всяких пометок. Кто пишет пометки мужу.
Ремонт делала тоже она. То есть вдвоём, конечно, но выбирала и таскала она. Плитку в ванной выбирала три недели, ездила после смены в строительный на Плехановской, стояла с образцами у окна, потому что при лампах цвет врал. Обои поклеили в девятнадцатом, светло-серые, Костя тогда ворчал, что серый как в подъезде, а через полгода хвастался мужикам, что у него дизайн.
А студия появилась два года назад, и появилась глупо, потому что Ирина о ней и не просила.
Крёстная вызвала её в ноябре, усадила за стол и сказала:
— В среду поедем к нотариусу.
— Зачем?
— Дарственную писать. Мне после Гены комната осталась на Заводской, там из общаги квартиры нарезали, двадцать два метра, кухня в углу. Мне она ни к чему.
— Тёть Люд, вы что.
— Я в своём уме.
Дальше выяснилось, что подарок этот с довеском. Крёстная по бумагам была ей никто — ни тётка, ни бабка, просто крёстная, а это в налоговой не родство. Весной Ирине пришло уведомление: тринадцать процентов от кадастровой. Сто восемьдесят две тысячи. Она гасила их до октября, отказавшись от отпуска, и Костя тогда сказал: «Хорош подарочек».
Студия стояла в старом фонде почти у самой промзоны. Краска поверх краски, окно на пустырь, по пустырю шла теплотрасса в серой обмотке. Летом там было как в бане, зимой батареи жарили так, что приходилось держать форточку открытой. Коммуналка выходила полторы тысячи летом и под три зимой, квитанции Ирина забирала раз в квартал.
Никакого плана у неё насчёт студии не было. Просто она знала, что квартира есть. Как знают, что в аптечке лежит валидол: вроде и не нужен, а если нет — неуютно.
Костя пришёл в девятом часу, отмывал руки долго, потом ещё дольше стоял перед открытым холодильником.
— Отец звонил, — сказал он в холодильник.
— Значит, ты в курсе.
— Ир, ты только не начинай сразу.
— Я ещё ничего не сказала.
— Ты стоишь и молчишь. Я твоё молчание изучил лучше, чем ходовую на «Ниве».
Она села на табуретку, где два часа назад сидел свёкор.
— Кость, они хотят взять полтора миллиона под мою квартиру.
— Не взять. Оформить залог. Это вообще разные вещи.
— Насколько разные?
— Полностью разные. Ты собственник, ты им и остаёшься, никто ничего не забирает, — он говорил уверенно, как человек, которому это уже объяснили и который успел поверить. — Банку просто нужно видеть обеспечение. Это как расписка. Бумажка.
— А если Славик не потянет?
— Потянет.
— А если нет?
Костя вздохнул так, будто она спросила, что будет, если завтра солнце не встанет.
— Ир, ну ты чего. Славка полгорода обслуживает. Он в чужом гараже сидит и то концы с концами сводит, а тут двести квадратов, официально, с вывеской. — Он помолчал. — И вообще. Отец нас первый раз в дело берёт, ты понимаешь? Он Славку с четырнадцати лет к себе таскал, а мне всегда «ты сам, ты сам». А сейчас пришёл к нам домой. С бумагами. Не срывай, а?
Вот это было хуже всего. Не залог, не бокс, не свёкор. То, как он сказал «первый раз в дело берёт» — тихо, с обидой, которой было лет тридцать.
— Кость, а почему в дело берут мою квартиру, а не тебя?
— И меня. Я по выходным ездить буду. Отец процент обещал.
— Процент от чего?
— От прибыли.
— В договоре написано?
Он положил ложку.
— Ир, ты сейчас как на работе разговариваешь.
Наутро в МФЦ дали талон без десяти девять, и Ирина села в шестое окно, «социальные услуги», где она сидела одиннадцатый год.
Сначала пришёл дед, который каждый месяц ходил уточнять, точно ли ему перечислили. Потом парень с просроченной доверенностью на лежачую бабушку, и он пятнадцать минут объяснял, что бабушка лежачая, а Ирина пятнадцать минут объясняла, что она бы рада, но система не пропустит.
А в половине двенадцатого пришла женщина лет шестидесяти пяти, в панаме, положила на стойку папку и сказала:
— Мне тут пишут, что я права не имею. А я имею.
Разбирались минут двадцать. Между делом выяснилось, что квартира у женщины в залоге у банка — подписывала за сына, сын магазин открывал.
— И как магазин? — спросила Ирина, не отрываясь от монитора.
— Магазина полтора года как нет, — спокойно сказала женщина. — Плачу.
Сказала без всякого надрыва, как говорят «дождь идёт».
В обед Наташа из четвёртого окна ела творог и слушала.
— Свёкор, значит. Классика.
— Он не злой человек, Наташ. Он правда верит, что это ерунда.
— Они все верят. У меня свёкор так же приходил, только у него не бокс был, а идея. Идея, Ир! Он под идею просил. — Наташа облизала ложку. — Ты подписывать не собираешься, я надеюсь?
— Не собираюсь.
— А сидишь чего такая?
Ирина не ответила, потому что честный ответ был неприличный: «не собираюсь» и «не подпишу» — это разные расстояния, и первое проходишь сидя, а второе ногами.
После обеда она поднялась на второй этаж и постучала Лёне, который до МФЦ восемь лет отработал в Росреестре.
— Лёнь, короткий вопрос.
— Коротких не бывает.
— Квартира моя, по дарению. Могут её отдать в залог без меня?
Лёня снял очки.
— Кто «они»?
— Родственники.
— Ир. Залог недвижимости — это обременение, оно регистрируется в реестре. Без заявления собственника туда ничего не попадёт. Либо ты сама подаёшь, либо человек по нотариальной доверенности, которую опять же ты подписала. Всё, других вариантов нет.
— То есть если я просто не подпишу?
— То не будет вообще ничего. Они могут хоть сто договоров напечатать, это будет пачка бумаги.
Ирина выдохнула так, что Лёня усмехнулся.
— Ты серьёзно думала, что квартиру можно заложить без хозяина?
— Я думала, что чего-то не знаю.
— Ты про соцвыплаты знаешь больше меня, а про своё — ноль. Это, кстати, у всех так.
Свекровь позвонила в четверг. Зинаида Фёдоровна вообще звонила редко, по праздникам и когда надо было уточнить рецепт заливного, хотя рецепт она знала лучше.
— Ириш, ты как?
— Нормально.
— Жарко, да? У нас на веранде вообще не сидеть. — Пауза. — Толя переживает.
— Я знаю.
— Ты не думай, он ведь не для себя, он всю жизнь для мальчиков. — Ещё пауза. — Ты же не чужая, Ириш.
— Зинаида Фёдоровна, а вы бы свой дом заложили?
— Так это ж не мой дом, — удивилась свекровь. — Дом на Толе.
Славик заехал в пятницу, привёз ящик абрикосов от какого-то клиента и был очень весёлый.
— Ириш, ну ты чего, — сказал он с полным ртом. — Это же бумажка. Я же не бандит какой, я работаю.
— Слав, а если не пойдёт?
— Да как не пойдёт! Ты видела, сколько машин? Я прошлым летом у Витька в гараже тридцать кондиционеров заправил. Тридцать! А там даже вывески не было, люди по сарафану ехали.
— А если ты заболеешь?
— Ир, ну ты прямо как моя бывшая.
Он уехал, абрикосы остались, они были мятые снизу, и Ирина полночи их перебирала и варила, потому что выбросить жалко, а есть некому. Варенье вышло жидкое.
В субботу Костя пришёл с работы раньше обычного и принёс файл с бумагами. Положил на стол очень аккуратно, как кладут торт.
— Смотри, тут всё уже заполнено. Я в банке был, девочка помогла.
Ирина открыла. Анкета залогодателя: её фамилия, её паспорт, её адрес на Заводской, дата рождения. Всё вписано чужим почерком, ровным, с наклоном.
Под анкетой — проект договора залога. И на последней странице, в графе для подписи, кто-то обвёл место шариковой ручкой. Кривоватый овал и галочка рядом.
— Тебе только расписаться, — сказал Костя. — В понедельник с утра съездим, я отпрошусь. Там пятнадцать минут.
Ирина смотрела на этот овал и думала, что за одиннадцать лет в окне сама тысячу раз рисовала людям такие галочки. «Вот здесь, пожалуйста. И вот здесь». Половина подписывала не глядя.
— Кость, откуда у них мои паспортные данные?
Он замялся ровно на секунду.
— Я скинул фото.
— Когда?
— Ну… в среду.
— В среду ты мне сказал, что мы ещё думаем.
— Мы и думаем! Я просто чтоб время не терять, там анкету долго заполнять, а девочка сказала…
— Кость.
Он замолчал.
Значит, решили в среду. А вся эта неделя с разговорами была не обсуждением, а рассрочкой: ей давали привыкнуть частями.
Свёкор приехал через сорок минут, видимо, ждал звонка. Вошёл, не разуваясь, посмотрел на файл, на неё, на сына.
— Ну? Подписали?
— Нет, — сказала Ирина.
— В смысле нет?
— В прямом. Я не буду закладывать свою квартиру под чужой кредит.
Свёкор сел. Он не кричал, он вообще редко кричал, и от этого было хуже.
— Хорошо. Давай по-честному. Ты нам студию под залог, а Костя тебе долю выделит в этой квартире. Половину. Всё, вы в расчёте, у тебя своё жильё в новом доме. Я так решил, я отец.
— Пап, ну нормально же, — обрадовался Костя. — Ир, слышишь? Ты вообще в плюсе выходишь.
— Я подумаю, — сказала Ирина.
— Чего тут думать!
— Полдня.
Полдня она думала до понедельника, а в понедельник в обед опять сидела у Лёни.
— Долю? — переспросил Лёня. — В ипотечной квартире?
— Ипотека ещё не выплачена.
— Тогда никакой доли. Квартира в залоге у банка. Он тебе без письменного согласия банка ни метра не подарит, а банк на такое согласия не даст, зачем ему второй собственник в залоговом объекте. — Лёня побарабанил пальцами. — И даже если бы дал. Обещание выделить долю — это ноль. Пустой звук. Пока не подписан договор дарения доли, не удостоверен нотариусом и не зарегистрирован переход права, у тебя ничего нет.
— А устно при отце?
— При отце, при матери, при соседях. Хоть при батюшке.
Вечером она сказала это Косте почти теми же словами.
Свёкор был у них через час.
— Ирина, — сказал он. — Ты вот сидишь в своём этом… в МФЦ. Бумажки людям в окошко суёшь за копейки. Двадцать лет будешь совать и всё за те же копейки. А тут живые деньги, реальное дело. Тебе один раз ручкой чиркнуть — и семья поднимется. Не будь ты канцелярской крысой хоть раз в жизни.
Стало так тихо, что слышно было, как у соседей в стояке идёт вода.
Ирина посмотрела на Костю.
Костя смотрел в стол. Он не сказал ничего. Ни «пап, ты чего», ни «извинись». Он смотрел в стол и гонял по клеёнке крошку хлеба, туда и обратно.
— Анатолий Петрович, — сказала Ирина, — а бокс на кого оформлен? Аренда на Славу?
— На меня. А какая разница.
— Никакой. Я просто уточняю, где у нас чьё.
Они уехали вдвоём. Костя вернулся к одиннадцати и сказал уже в коридоре:
— Он не со зла. Он просто по-другому не умеет.
— Он умеет, — сказала Ирина. — Он про твоего брата умеет.
В воскресенье она поехала к крёстной.
Тётя Люда жила на пятом этаже без лифта, и Ирина поднималась медленно, потому что было тридцать три градуса и потому что не знала, зачем едет.
На кухне работал вентилятор, стояла трёхлитровая банка компота, на подоконнике герань, у герани блюдце с водой.
— Похудела, — сказала крёстная вместо здравствуйте. — Садись, компот холодный.
Ирина рассказала. Крёстная слушала не перебивая и всё это время протирала полотенцем одну и ту же кружку.
— Значит, шатёр, — сказала она наконец.
— Что?
— Ты говоришь, у них двадцатого открытие. Шатёр, шары, мангал. — Она поставила кружку. — Шары, значит.
— Тёть Люд, я не подпишу.
— А чего тогда приехала?
Ирина не нашлась.
— Я тебе эту комнату отдала, — сказала крёстная тем же ровным голосом, каким говорила про компот, — чтобы тебе было куда выйти. А не чтобы его отец под неё брал кассу.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты думаешь, я тебе подарок сделала. Я тебе не подарок сделала, Ир. Я тебе дверь оставила. Дверь — это когда есть куда. У матери твоей не было. Она всю жизнь прожила в чужом: сначала у свекрови, потом у мужа, потом опять у свекрови. И всё говорила: «Куда я денусь».
Вентилятор поехал в другую сторону.
— И дарственную я на тебя писала. Не на вас. Я тогда у нотариуса нарочно спросила, не надо ли Костю вписать, а он сказал: нет, это только её, хоть при муже, хоть без.
— Он и есть только мой.
— Ну и держи. А то у нас как: сначала бумажка, потом формальность, потом «ты же не чужая», а потом сидишь в семьдесят четыре года и вспоминаешь, где у тебя дверь была.
Она налила ещё компота.
— Он тебя куда ударил-то?
— В смысле?
— Свёкор. Он же не просто так говорил, он в больное метил. Куда попал?
Ирина помолчала.
— Сказал, что я в окошке бумажки сую за копейки.
— А, — крёстная кивнула. — Значит, попал.
В понедельник Ирина отпросилась на два часа и поехала в филиал на Тепличной, где её никто не знал.
Взяла талон, как обычная женщина с улицы, села в очередь между мужчиной с рулоном обоев и девочкой в наушниках. Сидела и думала, что это, наверное, глупо: Лёня же объяснил, что без её подписи ничего не будет.
Но ей нужно было не «не будет». Ей нужно было самой что-то сделать.
Она подала заявление о невозможности регистрации без её личного участия. Пять рабочих дней, запись вносится в реестр, и после этого по любой доверенности приходит отказ.
— Это обычно от мошенников делают, — сказала девушка в окне.
— Да, — сказала Ирина. — Обычно.
Потом заехала в банк, заплатила пять тысяч госпошлины и стояла у терминала с чеком, думая совершенно не то, что положено: что пять тысяч — это два её рабочих дня и что за эти два дня она приняла бы человек шестьдесят.
Заявление о расторжении брака отвезла мировому судье в среду. Общих детей у них не было, про это в семье давно перестали даже вздыхать. Раздел она не заявляла: телевизор, микроволновка да «Логан», который Костя купил ещё до неё.
Перед этим она в последний раз сходила к Лёне.
— Квартира на Тухачевского его добрачная? — Лёня даже головы не поднял. — Значит, его и останется.
— Я семь лет платила половину платежа.
— Слушай сюда. Тебе даже не надо доказывать, что ты скидывалась. Всё, что платили в браке, платили из общих денег. Ты можешь требовать половину того, что ушло банку за эти семь лет.
— И?
— И это отдельный иск, отдельный суд. Пошлина от суммы: там миллион с лишним выйдет, значит, тысяч двадцать пять только на входе. Справки из банка, расчёт, полгода-год беготни. А потом ты получишь решение, а он тебе скажет, что у него зарплата в конверте и приставы будут с него по три тысячи снимать. Хочешь?
— А ремонт?
— А ремонт почти никогда. Есть статья про то, что имущество можно признать общим, если вложения сильно подняли стоимость. Но это про капитальную реконструкцию, а не про плитку и обои. Плитку ты с собой не унесёшь, Ир.
— Понятно.
— И ещё. Ты у него прописана как член семьи. Разведут — станешь бывшим членом семьи, право пользования не сохраняется. Он подаст в суд и снимет тебя с регистрации, и суд его поддержит. Это не он злодей, это закон такой. И имей в виду, решение о разводе в силу вступит только через месяц после суда.
— Я сама выпишусь.
— Зачем? Пусть повозится.
— Не хочу ждать, пока попросят.
Развели их двадцать второго июля, за восемь минут. Вещи она перевезла в конце месяца, за два раза, на «Газели» по объявлению. Вещей оказалось стыдно мало. Костя помогал таскать коробки и на лестнице сказал:
— Ир, ну это же дурость. Ну подписала бы — и жили бы.
— Да, — сказала Ирина. — Жили бы.
Открытие двадцатого июня, разумеется, не состоялось. Его переносили дважды, шатёр свёкор передоговорил, аванс частично сгорел. В итоге открылись первого августа.
Ирина про это знала, потому что Славик за неделю всем показывал в телефоне фотографию баннера: «Автосервис БРАТЬЯ. Заправка кондиционеров. Развал-схождение. Шиномонтаж». Жёлтым по синему.
Свёкор позвонил в четверть третьего. Слышно было плохо: играла музыка, кто-то смеялся, что-то шипело — видимо, мангал.
— Ирина! Ты вообще понимаешь, что ты наделала?
— Здравствуйте, Анатолий Петрович.
— Я стою тут! У меня шары, у меня люди приехали, салат на столе стоит! А в боксе яма и голые стены! Мы станцию взяли бэушную, две тысячи девятнадцатого года, подъёмник с разбора, Славка у трёх человек занимал! Я кредит на себя оформил, четыреста тысяч под тридцать четыре процента, при живой-то родне!
— Я слышу.
— Из-за тебя июнь ушёл! Июль ушёл! Август кончится, и кому зимой кондиционер нужен? Ты у своей семьи год отняла, ты понимаешь это или нет?
Рядом с ним женский голос сказал: «Толь, ну иди уже, остынет».
— Мне ручкой один раз чиркнуть надо было! — сказал свёкор.
Ирина стояла в студии на Заводской, босиком, в старых лосинах, и держала телефон плечом, потому что руки были в краске. За окном через пустырь шла теплотрасса. По ней шли двое мальчишек, хотя по ней ходить нельзя.
— Анатолий Петрович. Ищите другой залог. Моя студия в вашем шатре не стоит.
И положила трубку.
Никакого торжества она не почувствовала. Совсем. Постояла, потом вымыла руки под холодной водой, потому что кисть подсыхала, а валик она так и не купила.
Свекровь позвонила через час и сказала, что у Толи давление. Ирина ответила, что пусть померяет и выпьет то, что обычно.
Славик прислал вечером сообщение, что зла не держит и если что — сделает ей всё за полцены. Ирина написала «спасибо». Машины у неё не было.
Костя приехал в середине августа, позвонил снизу.
— Открой, я во дворе.
— Говори так.
— Ир, ну ты чего.
— Кость, я белю.
Он помолчал.
— Работаем, между прочим. Люди едут. Славка вчера семь машин сделал, сегодня уже пять было.
— Хорошо.
— Отец кредит на себя взял, я тебе говорил? Мать плачет. Ей стыдно перед соседями, они же всех на открытие звали, а получилось не пойми что.
Внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то выкатил велосипед.
— Ир, я не в обиде, — сказал Костя. — Ты меня знаешь. Отец сказал: если сейчас передумаешь, он всё забудет и слова не скажет. Мы бы обременение через год сняли, и жили бы дальше.
— Ага.
— Ну ты подумай хоть.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Я подумаю.
Она положила телефон на подоконник экраном вниз и вернулась к стене.
Стена была старая, в четыре слоя чужой краски, и белила она поверх, потому что снимать всё до кирпича было ей не по силам и не по деньгам. Сохло пятнами, и видно было, что одного слоя мало.
В банке оставалось примерно на полстены. Ирина посмотрела на банку, потом на трубы за окном, потом опять на банку и решила, что второй слой сделает в следующие выходные.
