Торт я вынесла как раз тогда, когда Игорь договорил тост про самого себя. Сорок лет, все свои, шесть человек за раздвинутым столом, и его мать во главе, потому что так у нас всегда.
— Игорёша, — сказала Тамара Петровна и постучала вилкой по краю тарелки, — а внуков мне когда? Сорок лет мужику.
— А вы у меня не спрашивайте, — Игорь откинулся на стуле и посмотрел на меня через весь стол. — Вы вон у неё спросите. Восемь лет — и пусто. Бесплодная пустышка, а не жена.
Я держала блюдо обеими руками. Крем на бортах уже поплыл, я его выравнивала ножом минут десять, пока они там смеялись.
Славик хмыкнул в кулак. Женя посмотрел в потолок и потянулся за хлебом, которого перед ним и так лежало три куска. Марина сказала: «Ой, мальчики», — и стала переставлять салатницу с места на место. Рита сидела справа от мужа и разглядывала свою тарелку так, будто на ней было что-то написано.
Рита знала. Рита три года назад сама сидела у меня на кухне, и я ей говорила, что мне в консультации в четвёртый раз сказали привести мужа, и что он в четвёртый раз не пошёл.
Я поставила торт на стол.
— Повтори, — сказала я. — Я с кухни не расслышала.
За столом стало слышно, как у соседей сверху ходят.
— Лариса, — начала свекровь.
— Игорь, повтори, пожалуйста. Ты про меня сказал, я имею право знать что.
Он мог отшутиться. Он умеет, он всю жизнь этим живёт. Но на него смотрели пятеро, и он выбрал не отступать.
— Я сказал: восемь лет — и пусто. Что тут непонятного-то?
— Понятно, — сказала я и взяла блюдо обратно.
— Ты куда торт?
— На кухню. Чая не будет.
Я унесла его и поставила на подоконник, рядом с формами и коробкой от свечек. Из комнаты доносилось, как Марина говорит про пробки, а Женя соглашается, что да, в пятницу вообще не выехать. Через двадцать минут они начали одеваться в коридоре. Рита у зеркала долго завязывала шарф и один раз посмотрела на меня в отражении, но так ничего и не сказала.
Тамара Петровна ушла последней.
— Ты понимаешь, что ты человеку праздник испортила? — сказала она, надевая сапог. — Сорок лет один раз бывает.
***
Ночью он пришёл на кухню, где я мыла посуду, и встал в дверях.
— Ты чего завелась-то? Все свои сидели.
— Свои, — сказала я.
— Ну шутка была. Мать пристала со своими внуками, я и ляпнул.
— Игорь, сколько раз ты был у врача?
Он взял со стола яблоко и стал его вертеть.
— Не начинай.
— Мне в консультации четыре раза говорили привести мужа. Я тебе четыре раза говорила. Ты один раз сказал, что тебе не с руки, второй — что там очередь, третий — что это вообще не мужское дело, а четвёртый ты просто не пришёл, я до восьми сидела.
— И что, я теперь виноватый?
— Я не про виноватого. Я про то, что ты сегодня за столом знал, чего у тебя нет.
Он положил яблоко обратно, надкусанное с одного бока, и ушёл спать. Я домыла тарелки, вытерла стол и сняла с клавиш войлочную дорожку, чтобы утром не забыть — у меня в девять был Ваня Кожевников с гаммами.
Утром я ему завтрак не сделала. Первый раз за восемь лет. Он постоял в кухне, посмотрел на пустую плиту, взял из холодильника кусок вчерашней курицы, съел стоя и уехал к матери.
***
Свекровь приехала в среду, без звонка, с пакетом яблок и сложенным вчетверо листком.
— Вот, — она положила листок на пианино, прямо на раскрытые ноты. — Валентина Фёдоровна. К ней из области ездят. Мне Люся говорила: две женщины после неё родили.
Я убрала листок с нот на подоконник.
— Тамара Петровна, у меня в четыре ученик.
— Успеешь со своим учеником. Ты пойми, я не со зла. Игорь мужик здоровый, ему сорок, он ещё успеет. А ты уже нет.
Игорь сидел в кресле и перекладывал ключи из руки в руку.
— Игорь, — сказала я. — Скажи маме, сколько раз ты сдавал анализы.
Ключи он держать перестал. Посмотрел на телевизор, который был выключен.
— Мам, ну хватит уже, — сказал он наконец. — Развели тут.
— Вот именно, что развели, — подхватила свекровь. — Мужиков этим не мучают. Мужик — он и в шестьдесят мужик.
В субботу они ехали на дачу — закрывать сезон, снимать плёнку с теплицы, восемь лет я ездила и восемь лет варила там суп на всех. Я не поехала. Я поставила двоих переносить занятия, взяла Настю и мальчика с сольфеджио, и мы три часа разбирали «Осеннюю песню» — плохо разбирали, Настя всё время роняла руку.
Игорь вернулся в воскресенье и неделю со мной не разговаривал. Свекровь обзвонила родню, и мне позвонила его двоюродная сестра из Тулы, которую я видела два раза, и спросила, правда ли я «выгнала Тамару Петровну из дома».
***
Рита привела Настю в понедельник и осталась в коридоре, хотя обычно уходила в магазин.
Я вышла к ней после урока с журналом в руках.
— Лар, ты не думай, я тогда… — она поправила лямку сумки. — Ну а что я могла при всех? Славик его друг, скандал бы вышел.
— Скандал вышел, Рит. Только не у тебя.
— Ты как будто меня обвиняешь.
— Ты сидела через два стула. Ты одна из всех знала, что он к врачу не ходил. Я тебе сама говорила, на этой кухне, когда ты про Настину музыкалку советовалась.
Она застегнула на Насте куртку и стала искать вторую варежку.
— Знаешь, — сказала она в пол, — мы, наверное, до лета сделаем перерыв. У Насти английский, она не тянет.
Настя посмотрела на мать снизу вверх и открыла рот, но ничего не сказала.
Они ушли. Я вернулась в комнату, закрыла крышку пианино и минут пять просто сидела на банкетке. Мне было тридцать шесть. У меня были одиннадцать учеников в школе, четверо дома, полторы ставки и мужчина, который в собственный день рождения объяснил шестерым людям, кто я такая.
***
В декабре он завёл разговор про пианино.
— Слушай, оно ж место занимает полкомнаты. Мне Славик говорил, за такие тысяч тридцать дают, если состояние нормальное. Хоть какая-то польза будет.
— Это бабушкино.
— Бабушка твоя умерла в девятом году, Лариса. И детской нам, — он усмехнулся, — как выяснилось, не надо. Так чего оно стоит?
— Оно не стоит. На нём играют.
— Ты на работе играешь. Здесь ты бренчишь с чужими детьми в мой выходной.
Я не стала спорить. Я позвонила Константину Сергеевичу, который настраивал инструменты у нас в школе и ко мне домой приходил раза два в год, и попросила приехать раньше, чем обычно.
Он пришёл в четверг, разложил на банкетке свои клинья, поставил камертон и снял переднюю панель. Игорь ходил мимо и в какой-то момент остановился в дверях.
— И сколько такое удовольствие стоит?
— Настройка — три тысячи, — спокойно сказал Константин Сергеевич, не оборачиваясь. — Регулировка отдельно.
— Три тысячи за то, чтобы деревяшку подкрутить.
— За то, чтобы на ней играли, — он глушил клиньями соседние струны и слушал. — У вас, кстати, батарея рядом. Летом сюда солнце бьёт?
— Бьёт, — сказала я.
— Тогда шторы держите закрытыми. Инструмент хороший, его довели, будет ещё лет тридцать стоять.
Игорь ушёл в кухню и там громко открыл холодильник. Тридцать лет ему не понравились сильнее трёх тысяч.
***
Про Олю он сказал в январе, стоя в куртке.
— Я ухожу. Мы с Олей будем вместе. И ты пойми правильно: я ещё хочу нормальную семью. С детьми.
— Ключ оставь на тумбочке.
— Всё, что ли? Восемь лет — и «ключ оставь»?
— Восемь лет — и пусто, — сказала я. — Ты сам за столом посчитал.
Он приехал за вещами в субботу, в два. Я к тому времени вынесла шесть коробок и его лыжи на площадку сама, чтобы он не ходил по квартире. В два у меня был Ваня Кожевников, и я его не отменила. Ваня играл гаммы до-мажор в противоположном движении, а Игорь таскал коробки к лифту, и дверь была открыта, потому что одной рукой её не удержишь.
Соседка Тонечка вышла с мусорным пакетом и остановилась.
— Игорь, вы что, переезжаете?
— Развожусь, Антонина Павловна, — он поставил коробку на пол и отдышался. — Восемь лет, и пусто. Понимаете?
Тонечка посмотрела на меня через его плечо. Я стояла в дверях, за спиной у меня Ваня в четвёртый раз спотыкался на одном и том же месте.
— Ваня, — сказала я в комнату, — не тяни первый палец, ты его тянешь.
И закрыла дверь.
***
Первые месяцы были плохие. Не потому что я по нему скучала: я вечерами не знала, куда себя деть в квартире, где восемь лет всё было устроено под чужое расписание. Я готовила на одного и половину выбрасывала. Я один раз в марте пришла в школу и в учительской услышала, как две мамы в коридоре обсуждают, что «у Ларисы Андреевны, оказывается, вон как всё вышло», и до звонка простояла в классе у окна.
Константин Сергеевич приезжал в феврале в школу — плановая настройка, четыре кабинета. В моём он провозился дольше всего, потому что в шестом классе рояль старый и с ним всегда возня. Потом мы вместе шли до остановки, потому что нам оказалось по пути, и он рассказывал, как в девяностых работал на мебельной фабрике и как оттуда попал в мастерскую.
Он ничего не спрашивал про мужа. Он спросил, почему я перестала играть для себя.
В апреле позвонил Игорь.
— Мне Славик сказал, ты с настройщиком этим ходишь.
— Тебе-то что?
— Да ничего. Смешно просто. Ты назло, что ли? — он помолчал и добавил то, что, видимо, держал наготове: — Всё равно ведь ничего не выйдет. Ты же пустая.
Я положила трубку и пошла проверять, закрыла ли форточку, потому что была весна и с улицы тянуло холодом на инструмент.
Про беременность я узнала в конце апреля и три дня никому не говорила. Мне было страшно — не за ребёнка, а за то, что я в тридцать семь останусь с ним одна, и что Константин Сергеевич окажется таким же, как все, кто до этого. Я ему сказала на кухне, стоя, готовая к чему угодно.
Он сел на табуретку и сказал:
— Тогда я всё-таки перевезу свой верстак. Он в мастерской место занимает.
***
Матвей родился в конце ноября. В декабре, в субботу, у моих был отчётный концерт — я не работала, но пришла, потому что моих учеников за меня вела Ольга Ивановна, и я обещала девочкам, что послушаю.
Костя ждал на улице с коляской, потому что в зал с двухнедельным не пойдёшь, а гулять всё равно надо. Я вышла на крыльцо в начале второго, застёгивая пальто, и увидела, как к школе подъезжает знакомая серая машина.
Славик вышел первым и открыл заднюю дверь Насте. Настя выскочила с папкой для нот, увидела меня, сказала «здрасьте, Лариса Андреевна» и остановилась у коляски. Следом с переднего сиденья вышел Игорь.
Он остановился в трёх шагах и смотрел то на коляску, то на Костю, который держал ручку одной рукой.
— Это чей? — спросил он.
— Мой, — сказала я.
— В смысле — твой?
— Игорь, — Славик взял дочь за плечо, — пойдём, мы опаздываем.
— Подожди. — Игорь не двинулся. — Лариса, ты кому это рассказываешь? Восемь лет ничего не было. Восемь лет!
Из дверей вышла мама Насти Голубевой, с букетом, и остановилась рядом.
— Лариса Андреевна, ой, а мы вас искали! С сыном вас, а мы девочкам сказали, вы придёте, они там все на дверь смотрят.
— Спасибо, Ирина. Я послушаю ваших после третьего номера.
Она ушла в зал. Игорь стоял ровно перед пандусом.
— Отойди, пожалуйста, — сказала я. — Ты коляску загородил.
Он отступил на шаг и посмотрел на Славика, ища то, что всегда находил за столом, — усмешку в кулак, «ну ты даёшь», поддержку в свою сторону. Славик уже вёл Настю к дверям и на него не обернулся.
Из школы вышла Рита в расстёгнутой шубе, увидела нас, замерла на секунду и подошла.
— Лар, — она заглянула под козырёк коляски, — какой хорошенький. Господи, какой маленький.
— Две недели.
— Ты Настю возьмёшь обратно, когда выйдешь? Она к другой ходит и не хочет.
— Возьму.
Рита выпрямилась, поправила шубу и, не глядя на Игоря, сказала:
— Ты в машине подожди, там открыто.
***
Он написал мне через три дня, ночью: «Ты хоть скажи честно, чей». Я не ответила. Он написал ещё раз, в январе: «Я тогда за столом лишнего сказал». Я не ответила и на это, и больше он не писал.
Тамара Петровна позвонила в феврале и спросила, нельзя ли ей «хоть глазком посмотреть на мальчика, я всё-таки восемь лет тебе как мать». Я сказала, что мальчик не имеет к ней отношения. Она сказала, что я жестокая, и положила трубку первой.
Славик в гараж Игоря больше не зовёт — это мне Рита рассказала, когда снова стала приводить Настю по вторникам и четвергам. Игорь с Олей живут в её квартире на Пионерской и, по словам той же Риты, второй год «планируют».
Настя в мае сыграла «Осеннюю песню» на переводном и уронила руку только один раз.
Пианино стоит там же. Летом я закрываю шторы, как мне сказали.
Мы с Ритой один раз проговорили об этом до конца, когда Матвей уснул в коляске в коридоре, а Настя разбирала этюд. Рита сказала: надо было тогда за столом промолчать, вывести его на кухню и там спросить, и тогда бы всё осталось между нами. Я сказала, что между нами оно и было восемь лет, и вот чем это кончилось.
