23:14. Звонок.
Тетка Тоня.
Внутри похолодело. Я выключила воду, вытерла руки о кухонное полотенце.
Телефон вибрировал на столешнице. Семь пропущенных.
Я нажала зеленую кнопку.
— Зойка, бери такси, — задыхалась в трубку Антонина Петровна.
— Куда на ночь глядя?
— В областную. К Ритке. Отходит она.
Пальцы свело. Я переложила трубку в другую руку.
— Врачи сказали, до утра не дотянет, — всхлипнула тетка. — Ждет тебя. Кается. Приезжай, Зоенька. Прости сестру.
Я посмотрела на окно. В темном стекле отражалась уставшая женщина сорока восьми лет.
— Я никуда не поеду.
— Да ты в своем уме?! — голос тетки сорвался на визг. — Родная кровь! Маргарита умирает! Грех на душу берешь!
— Спокойной ночи, Антонина Петровна.
Я сбросила вызов.
Телефон мигнул. Пришло сообщение.
Бог накажет. 4-я палата. Приезжай. — 23:18
Она плачет, тебя зовет. Умоляю. — 23:22
Я выключила звук. Положила мобильный экраном вниз.
Чашка из-под чая сиротливо стояла на краю стола. Я взяла её, но пальцы дрогнули. Фарфор ударился о край мойки. Откололась ручка.
Двенадцать лет.
Я не видела Риту ровно двенадцать лет. С того самого апреля 2014 года.
Тогда она не плакала. Она смеялась мне в лицо, стоя на крыльце нотариуса.
— Кто успел, Зойка, тот и съел. А ты плати.
Я смела осколки в мусорное ведро. Легла в кровать, но так и не закрыла глаза до самого рассвета.
В восемь утра в дверь позвонили.
Длинно. Нагло. Не отпуская кнопку.
Я накинула халат, щелкнула замком.
На пороге стояла тетка Тоня. Рядом переминалась с ноги на ногу Дашка.
Дарье было двадцать два. Копия Риты. Тот же острый подбородок, те же холодные, пустые глаза. Узкие губы поджаты.
— Пустишь? — тяжело выдохнула Антонина Петровна.
— Зачем пришли? — я не отодвинулась.
— Тетя Зоя, нам поговорить надо, — Дашка шагнула вперед, оттесняя меня плечом. — Мама тяжелая. Нам деньги нужны на сиделку. Сорок пять тысяч в неделю.
Я захлопнула дверь в тамбур. Прошла на кухню. Незваные гости потащились следом.
Антонина Петровна плюхнулась на табурет.
— Всю ночь прождали. Маргарита не сомкнула глаз. Зойка, ну нельзя же быть такой каменной!
— Нельзя, — согласилась я. — Поэтому я и каменная. Чай не предлагаю.
Дашка скривилась. Она оглядела мою скромную, но чистую кухню. Новенькую плиту. Линолеум без дыр.
— Тетя Зоя, давайте без драм. Маме нужен уход. Хоспис платный. У меня таких денег нет.
— А у меня есть?
— Ну вы же бухгалтер. Работаете. Квартира вот… — Дашка неопределенно махнула рукой с длинными ногтями.
Я оперлась о столешницу.
— А где же деньги с дачи, Дашенька? Которую твоя мама тайком от дедушки переписала на себя и продала?
Тетка Тоня ахнула, схватившись за сердце.
— Зоя Михайловна! Кто старое помянет! Ритуле жить два дня осталось!
— А где деньги за мамину трешку? — я не сводила глаз с племянницы. — Где тот бизнес, ради которого Риточка умоляла меня взять кредит?
Дашка закатила глаза.
— Ой, ну началось. Мне десять лет тогда было! Я при чем?
— Ты ни при чем, — я кивнула. — Вот и решай свои проблемы сама.
— Вы обязаны помочь! — взвизгнула Дарья. — Мы семья! Мама хочет с вами помириться, чтобы вы документы оформили. На опекунство.
— Какое опекунство? Тебе двадцать два.
— На квартиру ее. — Дашка сглотнула. — То есть… на эту. Мама сказала, вы обязаны меня прописать.
В ушах зазвенело.
Двенадцать лет назад Рита продала родительскую дачу. Подсунула отцу, у которого уже начались проблемы с памятью, доверенность. Деньги забрала.
А потом уговорила меня взять на себя кредит. Один миллион восемьсот пятьдесят тысяч.
«Зойка, у меня поставки, товар встал на таможне. Через месяц закрою, мамой клянусь!»
Она закрыла. Только не кредит, а свою жизнь для меня.
Она улетела с каким-то турком на море. А ко мне пришли коллекторы.
Мама не выдержала позора. Инсульт. Отец ушел за ней через полгода.
Я осталась одна. С долгом. И с перспективой оказаться на улице, потому что трешку Рита ухитрилась пустить с молотка через серые схемы своего сожителя.
Шесть лет я ела одни макароны по акции. Носила осенние ботинки в минус двадцать. Отдавала банку сорок две тысячи рублей каждый месяц.
Я молча открыла ящик комода. Достала синюю папку.
— Видишь это, Даша? — я бросила папку на стол. — Здесь чеки. Выписки из банка. Решения судов. Четыре суда, Антонина Петровна. Четыре.
— Зоя, побойся бога! — тетка попыталась отодвинуть папку.
— Это вы побойтесь. Я открыла входную дверь. — Вон из моего дома. Обе.
— Тварь бессердечная! — выплюнула Дашка, хватая сумку. — Чтоб ты сгнила в этой своей квартире!
Дверь захлопнулась. Я подошла к окну.
Июльское солнце пекло асфальт. Дворник лениво мел сухую пыль.
Я посмотрела на синюю папку.
Рита умирает.
Простить. Кается.
Я резко развернулась. Схватила ключи и вышла в коридор.
Запах больницы нельзя перепутать ни с чем. Хлорка, закисшая капуста и что-то сладковато-тлетворное. Удушливое.
Я шла по коридору. В руках — синяя пластиковая папка.
Четвертая палата.
Дверь была приоткрыта.
Маргарита лежала у окна. От былой красавицы не осталось ничего. Серая, пергаментная кожа. Острые, как бритвы, скулы. Жидкие пряди раскинуты по подушке.
Но глаза… Глаза блестели всё тем же злым, лихорадочным огнем.
Я остановилась у изножья кровати.
Рита медленно повернула голову. Усмехнулась. Сухие губы треснули, показалась капелька крови.
— Пришла всё-таки, — прохрипела сестра. — Сломалась.
Я молчала. Смотрела на трубочки капельниц.
— А я знала, что придешь. Ты всегда была правильной. Тюфяком.
— Здравствуй, Рита.
— Здравствуйте, Зоя Михайловна, — передразнила она. Зашлась сухим кашлем. Кашляла долго, страшно, цепляясь костлявыми пальцами за простыню. Отдышалась. — Воды дай.
Я налила воду из графина в пластиковый стаканчик. Поставила на тумбочку. Не подала в руки.
— Не дашь? — Рита зло сощурилась. — Всё мстишь за те копейки?
— Копейки? — я говорила тихо. — Один миллион восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Потерянная родительская квартира. Мамина смерть. Для тебя это копейки?
— Ой, да не ной ты! — Рита дернулась. — Ты же выжила! Вон, морда гладкая. Шмотки приличные. А я жила, Зойка! Я дышала полной грудью. Я ни о чем не жалею.
Она действительно не жалела. Ни грамма раскаяния. Только животный страх и привычная наглость.
— Зачем звала? — спросила я.
— Прощения просить, — Рита скривила губы в подобие улыбки. — Батюшка приходил. Сказал, надо покаяться. Вот, каюсь. Прости меня, сестра.
Слова звучали как плевок. Механические, пустые.
— Я не бог, чтобы прощать, — я смотрела на её дрожащие руки.
— Да мне плевать на твои обиды, — вдруг прошипела Рита, меняя тон. Голос стал жестким, стальным. — Я умираю, Зойка. Мне два дня врачи дают. А может, сегодня ночью всё. Дашка осталась на улице. Ее хахаль выгнал.
— И что?
— То! — Рита попыталась приподняться. — Она твоя племянница. Ты должна забрать её. Пропиши у себя. Помоги девке. У нее ни образования, ни денег.
— А куда же делись твои богатые спонсоры, Рита?
— Сдохли! Сбежали! — сестра сорвалась на крик. Монитор у кровати противно запищал. — Не суди меня! Я тебе сестру дала, племянницу. Ты бездетная пустоцветка! У тебя никого нет. Прими Дашку. Иначе прокляну с того света!
Я открыла синюю папку.
Достала старый, пожелтевший лист бумаги с синей печатью. Решение суда о взыскании долга по кредитному договору. И квитанцию на сорок две тысячи — мой последний платеж в 2020 году.
Я положила эти две бумаги на столик. Прямо поверх больничной карточки.
— Что это? — Рита заморгала.
— Это моё прощение. Забирай. И на тот свет с собой заберешь.
— Ты совсем больная?
— Твоя дочь приходила ко мне утром, — ровным тоном сказала я. — Требовала денег на платный хоспис. Не просила, Рита. Требовала. Вы воспитали идеальную копию. Пусть твоя копия сама пробивает себе дорогу. Как пробивала я, когда ты оставила меня под забором.
Рита задохнулась. Её глаза расширились от бессильной ярости.
— Зойка… Сука ты.
— Да.
— Я же умираю!
— Все там будем, — я развернулась к двери.
— Стой! — Рита хрипела, задыхаясь. — Ты не посмеешь! Пропиши Дашку! Я не дам тебе покоя! Стой!
Я вышла в коридор. Осторожно прикрыла за собой дверь, отрезая хриплые крики сестры.
Медсестра на посту проводила меня удивленным взглядом.
Я спустилась на первый этаж. Вышла на улицу.
Июльское солнце ударило в глаза. Вдохнула полной грудью. Горячий городской воздух показался самым сладким на свете.
Я ехала в маршрутке, когда телефон снова завибрировал.
На экране высветилось имя тетки.
Я ответила.
— Отмучилась Маргарита, — голос Антонины Петровны был ледяным. — Врачи сказали, переволновалась. Сердце не выдержало. Это ты виновата! Ты её в гроб загнала своей жестокостью! Мы с Дашкой подадим в суд на тебя!
— Подавайте.
Я нажала «сброс». Зашла в настройки.
Заблокировать контакт: Антонина Петровна.
Заблокировать контакт: Дарья (племянница).
Я кинула телефон на соседнее сиденье и посмотрела в окно. Мимо мелькали новостройки, деревья, спешащие куда-то люди.
Многие скажут, что я должна была смягчиться. Что перед смертью все равны и старые долги обнуляются. Что родная кровь не водица.
А вы бы пустили такую племянницу на порог?
