Накануне свекровь сама напросилась в санаторий:
— Я почти всё тебе отдам, а ты там немножко денег добавишь.
— Хорошо, — ответила невестка.
Лидия Петровна тут же расцвела. Достала телефон, открыла сайт санатория и принялась листать номера.
— Вот этот, с балконом на озеро. Мне нужен первый этаж, колени сама знаешь. И чтобы рядом с вами, я же с внуками хочу гулять утром. Соня любит рано вставать, мы с ней будем ходить на зарядку.
Ирина молча мыла посуду. Горячая вода обжигала пальцы, но она не убирала руки.
— А Егорке закажи детское меню, там есть с кашами. И мне диетический стол, без жареного.
Она говорила так, будто путёвка лежала у неё в сумке. Будто билет уже куплен.
Ирина выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась.
— Лидия Петровна, я поняла. Первый этаж, балкон, диетический стол.
— Вот и умница.
Свекровь ушла довольная. А Ирина села за кухонный стол, открыла ноутбук и проверила бронь. Три места: она, Соня, Егор. Поезд послезавтра, в шесть утра.
С Алексеем случилось восемь месяцев назад. Упал на стройке, перелом позвоночника, три операции. Сейчас он заново учился ходить в реабилитационном центре под Тулой. Каждый месяц Ирина переводила туда сорок две тысячи. Плюс квартира, плюс дети, плюс продукты.
Она работала по ночам, когда Соня и Егор засыпали. Рисовала проекты кухонь и гостиных для людей, у которых всё хорошо. Иногда до четырёх утра.
Лидия Петровна жила одна в двухкомнатной квартире, получала пенсию и надбавку за стаж. Помощь её выглядела так: она приезжала два раза в неделю, проверяла холодильник, комментировала покупки и давала советы по воспитанию.
— Ты Егору слишком много разрешаешь. Лёша в его возрасте уже посуду мыл.
— Егор моет посуду, Лидия Петровна.
— Плохо моет.
Денег за восемь месяцев свекровь дала ровно один раз. Пять тысяч на день рождения Сони. И потом три раза напомнила об этом.
Когда Ирина начала копить на санаторий, она никому не рассказывала. Откладывала с каждого заказа по чуть-чуть: две тысячи, три, иногда пять. К маю набралось на десять дней в недорогом санатории у лесного озера в Костромской области. Трёхместный номер, питание, детская площадка. Она забронировала и заплатила полностью.
А потом Егор проговорился.
— Бабуль, а мы на озеро едем! Там лодки дают!
Вечером позвонила Лидия Петровна.
— Ирочка, что за санаторий? Почему я узнаю от ребёнка?
— Мы едем на десять дней, отдохнуть.
— Прекрасно. Я тоже поеду. Мне врач говорил, нужен воздух. И внуки будут рядом.
Ирина закрыла глаза. В комнате пахло детским шампунем и стиральным порошком.
— Лидия Петровна, путёвка стоит денег.
— Ну я же сказала: почти всё отдам. У меня отложено. Ты только билет на поезд возьми и там на месте доплатишь за номер, если надо.
«Почти всё» у Лидии Петровны могло означать что угодно. Ирина это знала по опыту. Когда свекровь обещала «помочь с ремонтом», она привезла рулон обоев и банку клея. Ремонт стоил сто двадцать тысяч.
— Хорошо, — сказала Ирина.
И положила трубку.
На следующий день свекровь прислала голосовое сообщение на четыре минуты. Там были инструкции: какой вагон ей удобнее, что она не ест на завтрак, и чтобы номер был не выше второго этажа.
Потом ещё одно: про полотенца.
— В прошлый раз в Кисловодске полотенца были как наждачка. Уточни, какие у них полотенца.
Ирина не ответила. Она сидела на кухне, смотрела в таблицу расходов и считала. Путёвка на троих обошлась в тридцать восемь тысяч. Билеты на поезд, купе, туда-обратно: ещё двенадцать. Итого пятьдесят. Она копила три месяца.
Добавить свекровь означало ещё минимум двадцать тысяч за путёвку и четыре за билет. А «почти всё отдам» в переводе с языка Лидии Петровны могло оказаться семью тысячами и коробкой зефира.
Ирина закрыла ноутбук. Пошла в детскую, поправила одеяло на Егоре, убрала книжку из-под щеки Сони.
Она не собиралась покупать свекрови ни билет, ни путёвку. Но и говорить ей об этом тоже не собиралась. Потому что знала: начнётся скандал, звонки Алексею в реабилитацию, слёзы, обвинения. А Алексею сейчас нельзя нервничать.
День отъезда. Полшестого утра. Ирина застегнула чемодан, разбудила детей.
— Мам, а бабушка с нами? — спросила Соня, натягивая кроссовки.
— Нет.
— А она знает?
Ирина посмотрела на дочь. Двенадцать лет, а глаза взрослые.
— Она узнает.
Соня кивнула и больше не спрашивала.
Егор ещё спал на ходу, держался за лямку рюкзака. Ирина вызвала такси, погрузила вещи, и в шесть ноль три они сели в поезд. Купе пахло чистым бельём и железной дорогой. Егор залез на верхнюю полку и мгновенно уснул.
Соня устроилась у окна, достала наушники.
— Мам. Ты правильно сделала.
Ирина ничего не ответила. Поезд тронулся, и за окном поплыла платформа, потом серые пятиэтажки, потом берёзы. Она вдохнула глубоко, впервые за долгое время.
Звонок раздался в одиннадцать. Ирина как раз пила чай из стакана в подстаканнике. Егор ел вафлю, Соня читала.
На экране высветилось: «Лидия Петровна».
— Ирочка! Я на вокзале! С двумя чемоданами стою, жду! Какой вагон, я не могу найти расписание, тут табло не работает!
Голос был радостный, звонкий. Ирина слышала гул вокзала, объявления, стук колёс где-то на дальних путях.
— Лидия Петровна.
— Что? Говори громче, тут шумно!
— Поезд ушёл пять часов назад. Мы уже едем.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Как это едете? А мой билет?
— Я не покупала вам билет.
Ещё пауза.
— Как не покупала? Мы же договорились! Я собралась, я два чемодана взяла!
— Мы не договаривались, Лидия Петровна. Вы сказали, что хотите поехать. Я сказала «хорошо». Но билет не покупала и путёвку не бронировала.
— Это что, шутка?!
Ирина отпила чай. Он был горячий и крепкий.
— Нет. Я копила три месяца на отдых с детьми. У меня нет лишних двадцати четырёх тысяч.
— Да я бы тебе отдала! Я же говорила, почти всё!
— Сколько это, Лидия Петровна? Почти всё. В рублях.
Тишина. Потом шорох.
— Ну… тысяч восемь я бы дала. Может, десять.
— Путёвка стоит двадцать. Билет четыре. Вам нужен отдельный номер на первом этаже с балконом на озеро и диетический стол. Это ещё доплата.
Лидия Петровна молчала. Ирина слышала, как где-то за ней проехала тележка с багажом.
— Ты специально, — сказала свекровь тихо.
— Я не специально. Я просто не стала тратить деньги, которых у меня нет, на то, о чём меня не просили, а мне приказали.
Через полчаса позвонил Алексей. Голос усталый, но спокойный.
— Мать звонила. Плачет.
— Я знаю.
— Говорит, ты её бросила на вокзале.
— Лёш. Она сама приехала на вокзал. С двумя чемоданами. Без билета, без путёвки. Потому что решила, что я всё оплачу.
— Сколько?
— Тысяч двадцать пять минимум. Я коплю на Егоркины кроссовки уже месяц.
Алексей помолчал.
— Мне она сказала, что «почти всё» тебе отдаст.
— Восемь тысяч, Лёш. Она сама призналась. Из двадцати пяти.
Он вздохнул. Ирина знала этот вздох. Так он вздыхал, когда понимал, что мать не права, но ещё не решил, что с этим делать.
— Отдыхай, — сказал он. — Я сам с ней поговорю.
— Ты уверен? Тебе нельзя нервничать.
— Мне нельзя делать вид, что всё нормально, когда моя мать считает, что моя жена обязана её содержать.
Ирина закрыла глаза. За окном мелькали ёлки, просветы, снова ёлки.
— Спасибо, Лёш.
— Ир. Ты молодец. Правда.
Он повесил трубку. Ирина посмотрела на детей. Егор доел вафлю и разглядывал пейзаж, прижав нос к стеклу. Соня сняла один наушник.
— Папа?
— Папа.
— Он нормально?
— Нормально.
Соня кивнула и надела наушник обратно.
Вечером пришло сообщение от Лидии Петровны. Короткое, без восклицательных знаков. Это было непривычно.
«Алексей сказал, чтобы я направила эти деньги на его лечение. Сказал, что больше не надо мне вмешиваться в вашу жизнь. Я не считаю, что это справедливо.»
Ирина прочитала и убрала телефон. Справедливость у каждого своя. Лидия Петровна была уверена, что родство даёт право на чужой кошелёк. Что достаточно сказать «я тоже хочу» и кто-то обязан это обеспечить.
А Ирина восемь месяцев работала по ночам, возила мужа на операции, считала каждую тысячу. И единственное, что она хотела, это десять дней тишины у воды с детьми.
Поезд мягко покачивался. Егор уснул на верхней полке, свесив руку. Соня дремала с книгой на груди. За окном темнело, и в стекле отражалось купе: свет ночника, три билета в кармашке на стене, маленький чемодан у двери.
Три билета. Не четыре.
Ирина выключила свет и легла. Завтра утром будет озеро, сосны и детский смех на площадке. А два чемодана на вокзале останутся там, где им и место.
