— Кирюша, мне нужно десять тысяч. На очки.
Я положила перед сыном бланк из оптики. Девушка-консультант расписала всё круглым аккуратным почерком: оправа три тысячи девятьсот, линзы десять тысяч девятьсот, итого четырнадцать тысяч восемьсот. Кирилл даже не взглянул на листок. Он натягивал на Тимошу куртку, прижав телефон плечом к уху, и кому-то отвечал про сроки поставки.
— Мам, перебьёшься, — сказал он, не поднимая головы. — Походишь пока в старых. Ты же дома сидишь, не диплом защищаешь.
Ходить в старых очках, между прочим, было уже невозможно. В субботу из шарнира выпал крошечный винтик, линза выскочила и треснула о кафель в ванной. Этим очкам исполнилось восемь лет, и держались они, по большому счёту, на честном слове.
Мне шестьдесят четыре. Тридцать два года я просидела корректором в районной газете «Заречный вестник», пока её не закрыли. Глаза для меня — не просто глаза, а инструмент, как иголка для швеи. Я и сейчас вычитываю студентам дипломы, потому что пенсия у меня двадцать шесть тысяч четыреста. После коммуналки, лекарств и продуктов на месяц вперёд свободными оставались четыре восемьсот.
Я ведь у него никогда не просила. За все его тридцать восемь лет — ни разу, ни копейки.
— Кирюш, это же не прихоть, — сказала я. — Я без очков текст не вижу. Заказы стоят.
— Мам, ну какие заказы. — Он наконец поднял глаза. — Три копейки твои заказы. У нас сейчас самих каждая тысяча на счету.
Каждая тысяча. В марте он полчаса показывал мне на телефоне эхолот за двадцать семь тысяч. Сиял, как школьник, получивший велосипед. Теперь, говорит, мам, рыбу под лодкой видно как на ладони. Рыбу, значит, видно, а мать, выходит, и так обойдётся.
— А эхолот? — спросила я.
— Эхолот — это другое, — поморщился Кирилл. — Это вложение. Я на отдыхе не экономлю.
— А мои глаза, значит, не вложение?
— Мам, не начинай.
Третий год я забираю Тимошу из школы. Пять дней в неделю, с часу дня до семи вечера, пока Кирилл не приедет с работы. Обед, уроки, прописи, английский, который я учу вместе с внуком по его же учебнику. Денег за это мне никто не предлагал, и я бы не взяла. Внук есть внук.
А ещё у меня на отдельном счёте лежали шестьдесят тысяч. Тимошины. Ортодонт насчитал на брекеты сто двадцать четыре тысячи, и позапрошлым августом я пообещала оплатить половину. Двадцать месяцев откладывала по три тысячи с подработок. Эти деньги я не трогала, потому что они были не мои. Это было обещание.
— Бабуль, пока! — Тимоша чмокнул меня в щёку и выскочил на площадку.
Кирилл уже стоял в дверях и нетерпеливо поглядывал на часы.
— Всё, мам, давай потом, — бросил он. — Мы поехали.
Дверь закрылась. Я осталась в прихожей с бланком в руке, и пальцы тут же свело так, что листок смялся посередине. Перебьёшься. Я повторила это слово вслух, по слогам, как в редакции проговаривала сомнительные места. Слово было правильное, ни к ударению, ни к смыслу не придерёшься. Только адресовано почему-то именно мне.
В половине одиннадцатого пришло письмо. Кирилл прислал коммерческое предложение на двенадцать страниц и приписал в сообщении: «Мам, глянь до утра, в десять отправляю клиенту». Такие файлы он скидывал мне с января примерно раз в неделю, я насчитала пятнадцать штук. Вычитывала бесплатно, ночами, выправляя его вечные «в течении» и «согласно договора». Он же ни разу не спросил, сколько такая работа стоит, если заказывать на стороне.
Я открыла файл, и буквы расплылись серой кашей уже на первой строчке. Я щурилась, отодвигала телефон на вытянутую руку, но тогда буквы становились совсем крошечными. Бесполезно.
И вдруг я поняла, что даже пытаться не хочу.
Ответ я написала коротко, как пишут редакционную правку на полях:
«Не вижу, Кирюша. Очков нет. Перебьёшься без вычитки».
Я отправила, и отметка «прочитано» появилась почти мгновенно. Через минуту телефон зазвонил.
— Мам, ты серьёзно? — Голос у Кирилла был такой, будто я отключила ему свет. — У меня клиент в десять! Там цифры, там сроки… Я же сам не вычитаю, ты знаешь!
— Знаю, — сказала я.
— Ну посмотри хоть по диагонали!
— Не могу. Нечем смотреть.
— Это из-за денег, что ли? — Он хохотнул от неожиданности. — Ты мне мстишь за десять тысяч?
— Я тебе говорю, что не вижу. Ты сегодня сказал — перебьёшься. Вот я и перебиваюсь. А ты перебейся без меня.
Он замолчал, а я слышала, как у него на кухне бубнит телевизор и Лиза что-то спрашивает.
— Ладно, — сказал он наконец. — Понял. Спасибо, мамуля.
И сбросил звонок, не дождавшись ответа.
Экран погас. Я положила телефон на клеёнку лицом вниз и посидела так минуту, другую. В ушах ещё звенело его «мамуля», брошенное, как монетка в чужую шапку. А плечи вдруг опустились, будто я весь день таскала мешок картошки и только сейчас скинула его у порога. Кажется, впервые за много лет я сказала сыну «нет».
Спать не хотелось. Я достала из ящика старые очки и коробку с канцелярией, которую унесла когда-то из редакции. Скрепки, кнопки, красный карандаш, которым я правила полосы. Треснувшую линзу я вставила обратно в ободок. Самую толстую скрепку продела в шарнир вместо потерянного винтика и закрутила плоскогубцами, чтобы она прихватила и дужку, и линзу. Левый глаз теперь смотрел на мир сквозь тонкую молнию. Но смотрел.
Походишь в старых, сказал сын. Хорошо, Кирюша. Похожу.
Я тогда ещё не знала, что эта скрепка очень скоро будет смешить весь семейный чат.
***
В среду я уже третий вечер сидела над чужим дипломом. Шестьдесят страниц про логистику складских запасов, три тысячи шестьсот рублей, срок до пятницы. Очки на скрепке сползали на кончик носа, поэтому поверх них я держала лупу с подсветкой. Её мне подарила редакция на пятидесятилетие, и только теперь она пригодилась по-настоящему.
Голова начинала болеть уже на второй странице. К десятой в висках стучало так сильно, будто в старой типографии запустили печатную машину. Но я держалась. Студентке защищаться, а у неё «в следствии» через абзац и запятые рассыпаны, как горох по полу.
Ошибки я находила, как и раньше: чутьё за тридцать с лишним лет никуда не делось. Только на каждую страницу теперь уходило в несколько раз больше времени.
В семь приехал Кирилл за Тимошей. Прошёл к кухне, не разуваясь, остановился в дверях и хмыкнул:
— Мать, ну ты прямо киборг какой-то.
И поднял телефон, будто проверял сообщения. Я не обратила внимания, он вообще редко выпускал телефон из рук. Потом он подошёл и положил передо мной картонную коробочку.
— Вот, — сказал он с видом человека, закрывшего сложный вопрос. — Решил твою проблему. Очки.
Я открыла коробку. Внутри лежали готовые очки в пластмассовой оправе цвета пережжённого сахара, с наклейкой аптечного киоска из перехода у моей остановки. На дужке болтался ценник: триста сорок девять рублей, плюс два с половиной. Снять его Кирилл даже не потрудился.
— Примерь, — сказал он. — Нормальные же.
Я сняла свои, на скрепке, и надела киосковые. Левый глаз кое-как справился, а правым буквы тут же поплыли в разные стороны, как мальки от брошенного в пруд камешка. Строчки двоились, а через минуту заломило переносицу.
— Ну как? — спросил Кирилл. — Видишь?
— Вижу. Две строчки вместо одной.
— Это с непривычки.
— Кирюш, они мне не подходят, — сказала я. — У меня правый глаз плюс полтора, а левый плюс два с половиной, и ещё астигматизм. Мне линзы делают по рецепту, я же тебе показывала.
— Ой, мам, ну что ты опять начинаешь. — Он махнул рукой. — Привыкнешь. Люди всю жизнь так ходят, и ничего.
Бланк с рецептом я в понедельник сунула ему прямо под нос. Только он на него так и не взглянул — а зачем смотреть, если мать перебьётся?
В кухню влетел Тимоша с рюкзаком на одном плече.
— Бабуль, а ты знаешь, что мы в июне в Турцию летим? — выпалил он. — Там аквапарк! С горками, где труба чёрная и прямо вниз!
— Тимофей, — сказал Кирилл. — Иди обувайся.
Тимоша ускакал в прихожую, а Кирилл буркнул ему вслед, думая, что я не расслышу:
— Бабушке про Турцию рассказывать было необязательно.
На кухне стало так тихо, что я буквально слышала, как тонко гудит лампочка в лупе.
Турция. С горками. А мне — триста сорок девять рублей в пластмассовой оправе.
Может, он и правда хотел как лучше? Не с пустыми руками ведь пришёл. Может, просто не понимает, чем очки из перехода отличаются от настоящих? Я посмотрела на сына. Он уже стоял у дверей и печатал что-то в телефоне, улыбаясь сам себе. Нет, решила я, на самом деле он всё прекрасно понимает, просто ему так удобнее.
Я сняла очки из киоска, сложила дужки и вложила их Кириллу прямо в ладонь. Потом взяла свой телефон и открыла банковское приложение. Нашла его номер в переводах по СБП, вбила сумму: триста сорок девять. В строчке «Сообщение получателю» набрала: «Возврат. Себе оставь». Палец на секунду завис над кнопкой. И я всё-таки нажала «Перевести».
У Кирилла в руке пискнул телефон. Он глянул на экран, потом на меня, потом снова на экран.
— Ты что, издеваешься? — спросил он.
— Нет. Возвращаю деньги за покупку, которая мне не подошла.
— Мам, я через весь город ехал! Специально в аптеку заходил!
— В переход у моей остановки, — поправила я. — Я мимо этого киоска каждый день за Тимошей хожу. Наклейку на коробке узнала.
Кирилл сильно покраснел, пятнами, как краснел в третьем классе, когда я находила дневник с двойкой, спрятанный под подкладку портфеля.
— Ну ты и… — Он не договорил. — Тимофей, быстро! Мы уходим!
Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули рюмки. Я осталась одна над дипломом, с лупой и скрепкой. Руки чуть подрагивали, но не от обиды, а как после подъёма на пятый этаж пешком. Сердце покувыркалось и улеглось. Сделано.
До полуночи я дочитала всю логистику. Утром студентка перевела мне три тысячи шестьсот и написала: «Спасибо огромное, вы меня спасли!!!» С тремя восклицательными знаками, которые я бы ей, само собой, вычеркнула. Эти деньги тут же ушли в аптеку: от лупы глаза к вечеру сильно горели, пришлось купить капли. Мои четыре восемьсот так и лежали в кошельке нетронутыми, отложенные на очки.
А зачем Кирилл тогда поднимал телефон, я узнала только в пятницу.
***
В пятницу вечером телефон дзинькнул, потом ещё раз, потом без остановки. Семейный чат «Прохоровы» ожил, как улей, в который сунули палку. Нас там четырнадцать человек: моя сестра с мужем, Лизины родители, её сестра, двоюродные, чьи-то жёны. В марте, когда Телеграм начал постоянно отваливаться, Лиза перетащила всех в «Макс», и мы до сих пор путались в тамошних кнопках.
Я открыла чат и сначала не поняла, что вижу. Потом узнала свою кухню, клеёнку в мелкий подсолнух. А за столом, в зелёной вязаной кофте, сидела я — с лупой в одной руке и открытым от напряжения ртом. Очки на носу держались на канцелярской скрепке.
Под фото Кирилл подписал: «Наша бабуля теперь киборг» — и прилепил смеющийся смайлик.
Кофту эту я надевала в среду, когда мёрзла над дипломом. Значит, именно тогда он и «проверял сообщения».
Под фотографией стояло уже девять реакций. Сватья, Людмила Борисовна, прислала три смайлика, рыдающих от смеха. Кто-то из двоюродных написал: «Продвинутая бабуля!» Даже Лиза поставила сердечко.
А ниже, через пару минут, Лиза спрашивала: «Кому что привезти из Антальи? Летим в июне, заказывайте!» И сватья тут же ответила: «Мне магнит и рахат-лукум».
А я сидела и буквально не могла оторвать глаз от собственного лица. Рот приоткрыт, брови сведены к переносице, левый глаз прищурен за треснувшим стеклом. Старуха с лупой, персонаж для анекдота. Я ведь никому не жаловалась, ни в чате, ни сестре, ни соседке по площадке. Молча сидела над чужими дипломами и собирала на очки. А сын уже сделал из этого развлечение на всю родню.
Во рту пересохло, я налила воды из графина, но пить так и не смогла. Стакан застыл в руке, холодный и какой-то чужой.
Разве я это заслужила? Чем? Тем, что три года вожу его сына из школы?
Я очень хорошо понимала, что будет дальше. Если написать правду при сватье, Кирилл мне этого не простит, а Людмила Борисовна потом долго будет пересказывать эту историю подругам у своего подъезда. Но на самом деле выбор за меня сделали раньше. Сын сам вынес мою кухню на всеобщее обозрение, и промолчать теперь означало согласиться, что я и правда смешная старуха со скрепкой.
Тогда я поставила стакан и начала печатать. Печатала долго, одним пальцем, сверяя каждую букву, как на последней вычитке полосы перед сдачей в печать:
«Очки стоят четырнадцать тысяч восемьсот рублей. В понедельник я попросила у сына десять тысяч. Он ответил: перебьёшься. Вот и перебиваюсь. На скрепке».
Я отправила и посмотрела, как сообщение встало под фотографией и рахат-лукумом. Потом нашла в меню строчку «Выйти из чата». Палец лёг на неё сам, без раздумий. Я вышла раньше, чем под моим сообщением успел появиться хоть один ответ.
Кирилл позвонил почти сразу.
— Ты что творишь?! — закричал он, не поздоровавшись. — Ты меня перед тёщей опозорила! Людмила Борисовна Лизе уже звонила, спрашивает, правда ли это!
— А это правда? — спросила я.
— Мам, это шутка была! Просто смешное фото!
— Смешное, — согласилась я. — Родня посмеялась. Сватья вон три раза подряд.
— Ты могла мне лично сказать, а не позорить на весь чат!
— Я тебе лично и сказала. В понедельник, в прихожей, с бланком в руке. Ты ответил, что я перебьюсь.
— Да я не в том смысле…
— А в чате я просто повторила твои слова. Там нет ни одной ошибки, я проверила.
— Да при чём тут ошибки… — Он задохнулся. — Ты хоть понимаешь, как я теперь выгляжу? Меня тесть на майские на рыбалку звал, а теперь что?
— Возьми эхолот, — сказала я. — Там же всё видно.
— Знаешь что, мам. Мне из-за тебя клиент во вторник три опечатки в КП нашёл. Три! Прямо в цифрах! Я перед ним как дурак стоял. Так что мы с тобой квиты.
— Нет, Кирюша, — сказала я. — Не квиты.
Он помолчал. Потом заговорил другим, деловым голосом, каким разговаривал с клиентами:
— Ладно. В понедельник заеду за Тимохой. Поговорить надо.
И отключился.
Я отошла к окну и положила телефон на подоконник. На кухне было тихо, только где-то этажом выше гудел пылесос, несмотря на поздний час. Ноги вдруг перестали держать, как после долгой очереди в поликлинике, и я опустилась на табуретку. Я только что вынесла сор из избы на всю родню. Но почему-то не было ни стыда, ни страха. Было такое чувство, будто я наконец поставила точку там, где много лет висела запятая.
Минут через десять пришло сообщение от сестры, но открывать его я не стала. Мне не нужно было, чтобы кто-то со стороны объяснял, права я или нет.
Я заварила себе чай с чабрецом, сняла с полки роман, который не могла открыть с прошлой субботы. Попробовала одолеть хоть страницу через лупу и одолела две. Буквы прыгали, но я их всё равно ловила.
Только про «поговорить надо» я думала весь вечер. Разговоры, которые Кирилл объявлял заранее, обычно стоили мне денег.
***
В понедельник Кирилл приехал не в семь, а в половине седьмого. С тортом. Тимоша ушёл в комнату смотреть мультики, а сын сел напротив меня за кухонный стол. Я разлила чай, и он долго крутил в пальцах ложку.
— Мам, ну погорячились мы оба, — начал он. — Давай без обид, а?
А я промолчала и ждала, когда он перейдёт к делу. Кирилл очень редко приезжал с тортом, и никогда просто так.
— Короче, такое дело, — сказал он. — Путёвка в Анталью на троих стоит сто восемьдесят шесть тысяч. Десять ночей, всё включено. У нас есть сто двадцать шесть. Не хватает шестидесяти. Бронь держат до среды.
— И? — спросила я.
— Ну, у тебя же как раз шестьдесят лежит. Тимошины.
Сумму он знал до рубля. В марте я сама ему похвасталась: вот, Кирюша, уже шестьдесят набрала, к осени будет вся половина. Он тогда кивнул и сказал «молодец, мам». А я, глупая, обрадовалась, что сын меня похвалил.
— Это на брекеты, — сказала я.
— Да брекеты подождут до осени! — Кирилл повеселел, будто я подкинула ему удобный повод. — Ортодонт сам говорил, не горит. А путёвка горит. Тимохе море полезно, между прочим. Это же тоже для внука. Потом отдадим.
— Кто отдаст?
— Ну… найдём как-нибудь. Премию к июлю обещали.
— Прошлым летом ты с премии обещал мне балкон застеклить.
— Мам, ну при чём тут балкон! Речь о ребёнке. Тебе-то эти деньги зачем? Тебе же ничего не надо. Ты дома сидишь.
Второй раз за неделю. Я сжала чашку так, что пальцы тут же побелели на тонкой ручке.
— Мне нужны очки, — сказала я. — Ты помнишь?
— Мам, ну я же купил тебе очки! — Он развёл руками. — Купил, привёз. А ты мне их обратно в руку сунула и деньги перевела, как чужому человеку. Вот и вся благодарность.
Он даже не спросил, в чём я сейчас читаю. Не посмотрел на скрепку, которая торчала у меня возле виска. Я сидела напротив и считала — корректорская привычка: всё, что можно посчитать, нужно посчитать.
Няня в нашем районе берёт триста пятьдесят рублей в час, объявления висят на каждом подъезде. Шесть часов в день, пять дней в неделю. Сто двадцать часов в месяц, то есть сорок две тысячи. С того сентября, когда Тимоша пошёл в первый класс, набежало двадцать шесть учебных месяцев. На самом деле больше миллиона рублей я отработала с его сыном бесплатно. И мне ни разу не пришло в голову выставить за это счёт.
А он не дал мне десятку на очки. И теперь пришёл за шестьюдесятью.
— Я подумаю до завтра, — сказала я.
Кирилл буквально просиял. Он уже всё решил за меня — это было видно по тому, как он поднялся и хлопнул себя ладонями по коленям.
— Вот и умница. Только до среды, мам, не подведи. Тимоха, собирайся!
Ночью я почти не спала. Лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря шевелилась тень тополя. Думала о Тимоше, о его кривых передних зубах, о том, как он стесняется улыбаться на школьных фотографиях. Думала о себе. Шестьдесят четыре года, тридцать два из них — с чужими текстами, а теперь выходит, что мне надо перебиться. Почему именно мне? Почему всегда мне?
Утром, ровно в девять, я позвонила в оптику и спросила, можно ли сегодня оформить заказ по моему рецепту. Можно, сказали мне, приходите хоть сейчас.
Я надела пальто и поехала в торговый центр. В автобусе открыла банковское приложение. Счёт «Тимоше на зубы», шестьдесят тысяч. Я перевела с него на карту десять тысяч — столько, сколько просила у сына, и ни рублём больше. Остальные четыре восемьсот были мои.
Ведь он сам это сказал. Брекеты подождут до осени. Раз могут подождать брекеты — значит, подождут и те деньги, которые я доложу. А мои глаза ждать уже не могут.
Девушка в оптике узнала меня и улыбнулась.
— Оформляем? — спросила она.
— Оформляем, — сказала я. — Картой.
Я приложила карту «Мир» к терминалу, и чек выполз из кассы с тихим стрекотом. «Заказ оплачен. Готовность — суббота». Я всё-таки это сделала. На Тимошином счёте осталось пятьдесят тысяч.
Вечером Кирилл приехал за Тимошей ровно в семь. Не разулся, остановился в прихожей и спросил с порога, бодро и весело:
— Ну что, мам? Надумала? Я могу прям сейчас номер карты скинуть.
Я достала из кармана кофты чек и вложила ему в ладонь.
— Вот мой ответ.
Он развернул бумажку и пробежал её глазами. Лицо у него стало растерянным, как у человека, который открыл дверь и не нашёл за ней ступенек.
— Это что?
— Очки. Четырнадцать тысяч восемьсот. Десять из них — с Тимошиного счёта. Ровно столько, сколько я просила у тебя.
— Ты… — Кирилл поднял на меня глаза. — Ты у внука взяла? На себя?
— Брекеты подождут до осени, — сказала я. — Ты сам так сказал. Вчера, на моей кухне. Там осталось пятьдесят, к сентябрю я доложу.
— А отпуск?! — Он смял чек в кулаке. — Путёвка? Бронь же до завтра!
— А на отпуск, Кирюша, перебьёшься.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Рот приоткрылся — точь-в-точь как у меня на той фотографии.
— Ты у ребёнка украла, — сказал он тихо. — Ради своих очков. Ты вообще понимаешь, что сделала?
— Понимаю. Купила себе глаза. Теми самыми глазами, которыми я третий год вожу твоего сына из школы.
— Тимофей! — крикнул Кирилл в сторону комнаты. — Одевайся! Быстро!
Тимоша выбежал испуганный, с одним ботинком в руке. Кирилл сунул ему куртку в руки и подхватил рюкзак.
— И не жди нас больше, — бросил он с площадки. — Раз тебе очки дороже внука.
Лифт загудел и поехал вниз, а я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало часто-часто, как старый редакционный телетайп, и почему-то очень хотелось смеяться. Не от радости, а от того, что всё наконец сказано вслух, без запятых и без «может быть».
В субботу я забрала очки. Надела их прямо у кассы и взяла со стойки буклет про уход за линзами. Каждую букву увидела, каждую цифру, даже сноски самым мелким шрифтом. Я стояла посреди торгового центра и читала этот буклет, как хороший роман. Вечером я без всякой лупы дочитала книгу, которую начала ещё в марте, и уснула сразу, едва коснувшись подушки. Скрепку со старых очков я сняла и положила в коробку, к красному карандашу.
***
Прошло полтора месяца. В мае снова пошли заказы, и дипломы я теперь вычитываю за пару вечеров, без лупы и без головной боли. На Тимошином счёте уже пятьдесят шесть тысяч — в мае и в июне я доложила, как всегда.
Кирилл не звонит. Даже когда они улетали, не написал ни слова. Путёвку они всё-таки купили: в конце апреля мне в личку написала Лиза, коротко, без приветствия: «Мама добавила. Не переживайте». Её мама — это сватья, Людмила Борисовна. Фотографии из Антальи я смотрела у Лизы во «ВКонтакте». Тимоша в чёрной трубе на горке, загорелый, хохочущий, с кривыми зубами наружу.
Из школы Тимошу теперь забирает сватья, это я тоже знаю от Лизы. А Кирилл, как написала мне она же, рассказывает родне, что мать обобрала внука ради своей прихоти. Свои коммерческие предложения он отдаёт какой-то девочке с сайта фрилансеров. За деньги.
По воскресеньям Тимоша иногда звонит мне по видео с маминого телефона. Показывает диктант, и мы вместе ищем ошибки.
— Бабуль, а ты теперь без лупы видишь? — спросил он в прошлое воскресенье.
— Вижу, Тимоша. Каждую запятую.
— А папа говорит, что ты на мои зубы очки купила.
Объяснять ему я ничего не стала. Сказала только, что зубы у него будут самые ровные в классе, и это я ему обещаю. Кирилл в кадре не появляется ни разу.
А я вижу каждую букву. И сплю очень спокойно.
Так перегнула я тогда, взяв на очки из Тимошиных денег? Или правильно ответила сыну его же словами?
