– Я записал девочек на тест. Обеих. На субботу, к девяти утра.
Егор сказал это, не разуваясь, стоя в проёме кухни. За его спиной в коридоре снимала сапоги его мать и ставила их носками к стене, ровно, как всегда, даже в чужом доме.
– На какой тест?
– На отцовство.
Нож я положила.
– Повтори.
Он повторил. Тем же голосом, каким объясняет заказчикам, почему окна привезут не в среду, а в пятницу. Ровно, с расстановкой, как будто речь про доставку.
– Варе восемь лет. Асе три. Десять лет ты спишь со мной в одной кровати, а теперь повезёшь детей плевать в баночку? Кто тебе это в голову вложил?
– Я вложила.
Раиса Фёдоровна прошла на кухню, села на угол дивана у окна и поставила сумку на колени. Сумку она не выпускала из рук нигде, даже у нас.
– И правильно сделала.
– Объясните.
– А что объяснять. У нас в роду у всех глаза карие. У Егора карие, у меня карие, у деда были карие. А у девочек серые, неизвестно в кого.
– У моей матери серые.
– Твою мать я один раз в жизни видела.
Это была неправда, и она это знала. Мама приезжала на Асины крестины, три дня жарила пирожки и мыла у нас окна, и свекровь сидела с ней на этой самой кухне. Но спорить про пирожки я не стала.
– Егор. Посмотри на меня. Ты сам что думаешь?
Он смотрел в пол.
– Я думаю, что раз уж разговор пошёл, лучше закрыть вопрос.
– Какой разговор? С кем пошёл?
– Галина с пятого сказала, что тебя в августе привозил мужчина на серой машине, – вступила свекровь. – В половине одиннадцатого вечера.
– Это был Саша, наш техник. У меня в тот день была срочная работа, я ушла последней, автобусов уже не было, и он меня довёз до подъезда. При живом муже, который в это время спал.
– Вот видишь, ты уже оправдываешься.
Я вытерла руки о полотенце. Очень хотелось швырнуть это полотенце в неё, и, наверное, надо было. Но я сказала спокойно, как могла:
– Никуда вы моих детей без меня не повезёте. Ни в субботу, ни в какой другой день.
– Значит, боишься, – сказала она.
– Значит, не даю трогать своих детей грязными руками.
Егор вышел на балкон курить, хотя бросил ещё весной. Свекровь посидела ещё минуту, потом поднялась, одёрнула кофту и сказала уже в коридоре, застёгивая сапог:
– Я один раз в жизни это уже видела. Второй раз смотреть не буду.
Что она видела, я тогда не поняла. Спросила – не ответила.
***
Вечером всё было как обычно, и от этого делалось глупо. Ася сидела на полу и кормила пластмассового пингвина, Варя делала русский и ныла, что у неё не получается предложение с обстоятельством.
На холодильнике у нас с прошлого лета висел магнит в виде краба, с отломанной клешнёй. Мы привезли его из Голубицкой. Клешню отломала Ася в первый же день, и мы так и не выбросили.
Я мыла посуду и смотрела на этого краба.
Варя подняла голову от тетради.
– Мам, а почему бабушка сказала, что мы не папины?
Вода шла. Я закрыла кран.
– Она пошутила неудачно. Так бывает у взрослых.
– А почему папа не сказал, что это шутка?
На это у меня ответа не нашлось. Я села рядом и стала объяснять ей обстоятельство места, и объясняла минут двадцать, хотя она поняла с первого раза.
Потом позвонила сестре.
Инна старше меня на шесть лет, живёт в Соколе и всегда всё знает лучше. Я рассказала. Она долго молчала, а потом выдала:
– Марин, а сделай. Что тебе, жалко? Придёт бумажка, и она заткнётся навсегда.
– Инн, меня десять лет не проверяли. А сейчас будут проверять моих дочерей.
– Ну и пусть проверяют. Зато потом ты ей это в лицо.
Вот это «зато потом» я запомнила. Не знаю почему.
Ночью Егор пришёл поздно, лёг на самый край, отвернулся. Я лежала и слушала, как он не спит.
– Егор.
– Что.
– Ты правда думаешь, что я тебе врала?
Он ответил не сразу.
– Я не знаю, что я думаю. Мать говорит – проверь и живи спокойно. Я проверю и буду жить спокойно.
– А я как буду жить?
Он не ответил. К утру я всё-таки заснула, а когда встала, его уже не было. Спортивной сумки в шкафу тоже не было.
На кухонном столе лежала распечатка: адрес медцентра на Козлёнской, время, фамилия администратора. И записка в три слова, его почерком: «Не устраивай сцен».
Она пришла ко мне на работу
В субботу мы поехали все вместе, и это было самое унизительное утро в моей жизни.
Я сама завязала девочкам шарфы, сама усадила их в машину, сама объяснила Варе, что мы едем сдавать анализ, который показывает, кто кому родственник, и что это не страшно и не больно. Варя кивнула. Ася спросила, дадут ли ей после этого шоколадку.
В коридоре медцентра пахло мандаринами. В углу стоял детский столик, на нём коробка с кубиками и обгрызенная пластмассовая корова. Я почему-то до сих пор помню эту корову.
Свекровь приехала своим ходом. Её никто не звал.
Она села напротив нас, держа сумку на коленях, и громко, на весь коридор, сказала:
– Ничего, потерпите. Зато всё сразу станет ясно.
Женщина, сидевшая через два стула, посмотрела на нас и отодвинулась вместе с сумкой.
Варя дёрнула меня за рукав и спросила шёпотом, скоро ли. Я сказала: скоро. Мы стали считать лампочки на потолке, дошли до одиннадцати и сбились.
Администратор, молодая девочка с бейджиком, объяснила порядок: раз тест нужен для суда, потребуются паспорта, свидетельства о рождении, согласие обоих родителей, фотографирование в кабинете.
– Для какого суда? – спросила я.
– Для любого, – сказал Егор, не глядя. – Пусть будет по-нормальному, с документами.
– То есть ты уже про суд думаешь.
– Я думаю про то, чтобы это закончилось.
Я подписала всё, что дали. Ася заплакала, когда медсестра полезла палочкой ей за щёку, и вцепилась мне в воротник так, что оторвала пуговицу. Варя не плакала. Варя смотрела на отца через всю комнату, пока у неё брали мазок, и он единственный раз за то утро отвёл глаза.
Уже на крыльце я сказала ему тихо, чтобы девочки не слышали:
– Поехали вдвоём куда-нибудь. В машине посидим, поговорим. Я тебе всё расскажу, про любой день, про любой час, спрашивай что хочешь.
– После результата, – ответил он.
И уехал с матерью.
***
Работаю я зубным техником, четырнадцатый год. Наша лаборатория – две комнаты во дворе стоматологии, и я люблю там всё: запах гипса, как он греется под руками, возню с фрезой, тишину. Хорошая работа для человека, которому надо помолчать.
В понедельник я как раз доделывала коронку одной женщине, которая перед этим ходила к нам с временной три месяца и всё извинялась, что задерживает нас. Смешная такая, в вязаном берете. Впрочем, не о том речь.
Раиса Фёдоровна вошла в лабораторию без стука, в половине четвёртого.
Вера Павловна, наш старший техник, подняла голову от стола. Я сказала:
– Пойдёмте на улицу.
– Зачем на улицу. Я быстро.
И начала при Вере Павловне.
– Ты женщина неглупая, – сказала она. – Поэтому давай по-взрослому. Собери вещи и уйди сама, пока результата нет. Тихо, без скандала. Мальчика не позорь. На алименты не подавай, мы тебе и так поможем, чем сможем. И разойдёмся по-людски.
Я отложила фрезу. Руки, кстати, у меня не дрожали, хотя в книжках всегда дрожат.
– Раиса Фёдоровна, а если результат будет мой?
– Значит, будет твой.
– И что тогда?
– Ничего. Значит, проверили.
– А извинения?
Она посмотрела на меня с искренним недоумением. Вот это недоумение было настоящее, я потом его часто вспоминала.
– За что? Я сына оберегала.
– Вы его оберегали, а мою восьмилетнюю дочь возили в медцентр, как подозреваемую.
– Не выдумывай. Ничего ей не сделалось.
– Она у вас каждые каникулы ночевала. Вы ей блины пекли с яблоками. Вы с ней хоть раз за эту неделю разговаривали?
– Внучки тут ни при чём.
– Они как раз при чём. Их и возили.
Тут я и сказала. Может, не надо было при Вере Павловне, но я сказала:
– Хорошо. Тогда верните четыреста тысяч.
Она замолчала.
Два года назад её младший, Славик, влез в кредит и не потянул. Я отдала свои – всё, что осталось у меня от проданной бабушкиной комнаты, я держала эти деньги на чёрный день, и сама предложила. Она тогда плакала у нас на кухне и сама, никто не заставлял, написала расписку. Срок мы не ставили никакой, просто «обязуюсь вернуть».
– Это семейное, – сказала она наконец.
– Я, получается, уже не семейная.
– В семье долги не считают.
– А детей на ДНК не возят.
Она застегнула сумку и пошла к двери. У двери обернулась:
– В школе, между прочим, уже знают. Так что ты подумай, кому от твоего упрямства хуже будет.
Вера Павловна потом принесла мне чай и ничего не спросила. За это я ей до сих пор благодарна.
Вопрос, который задала Варя
Результат пришёл в четверг, на почту Егора, и он приехал с ним вечером – в куртке, с телефоном в руке, как курьер.
Отцовство подтвердилось по обеим девочкам. Цифры я не запомнила, там были какие-то проценты с девятками.
Он постоял посреди кухни и сказал:
– Ну вот. Всё нормально.
– Что нормально?
– Всё выяснилось. Я же говорил, что так и будет.
– Ты говорил другое.
Он положил телефон на стол экраном вниз.
– Марин, ну что ты хочешь от меня сейчас?
– Я хочу, чтобы ты завтра пришёл, сел перед Варей и сказал ей, что ты был неправ. Она всё слышала.
– Не надо ребёнка в это втягивать.
– Её уже втянули. Без меня и без тебя.
Он позвонил матери прямо при мне, включил громкую связь – зачем, я так и не поняла. Может, хотел, чтобы я услышала её раскаяние.
– Ну и слава богу, – сказала трубка. – Я же не со зла. Проверить всё равно надо было. И вообще, Марина, если бы ты по ночам домой не являлась с чужими мужиками, никто бы ничего и не подумал.
Егор молчал. Я смотрела на его лицо и ждала, что он сейчас хоть что-нибудь скажет. Он выключил громкую связь.
***
В пятницу Варя пришла из школы и долго возилась в коридоре с ботинками. Потом зашла на кухню, встала у стола и спросила прямо, как умеют только дети:
– Мам, а папа – мой папа?
– Да.
– А Асин?
– И Асин.
– А Лизина бабушка сказала во дворе, что нет. Что тебе бумажку надо принести.
Я присела перед ней на корточки. Тут полагалось бы написать что-нибудь красивое про сердце матери. На самом деле я просто застегнула ей верхнюю пуговицу на рубашке, зачем-то, хотя мы были дома.
– Принесу. Хочешь, завтра в школу отнесу и всем покажу.
– Не надо в школу, – сказала она быстро. – Не надо, мам.
И ушла к себе делать уроки, хотя была пятница и уроки она всегда делала в воскресенье вечером, со скандалом.
Ася в это время выстраивала на ковре очередь из кубиков и кормила своего пингвина. Пингвину доставалось всё: и каша, и суп, и мандарин. Я постояла в дверях и пошла мыть посуду, которую уже вымыла час назад.
Ночью я не спала. Лежала и честно думала: а если бы я тогда, в первый вечер, не стала орать на кухне, не стала требовать, ставить условия? Сдали бы тихо, никто бы ничего не узнал, Варя бы не стояла сейчас в коридоре с этим вопросом. Может, я сама всё и раздула. Может, надо было проглотить.
К четырём утра я решила, что нет. Но сомневалась я по-настоящему, до тошноты, часа три.
***
В субботу я поехала к свекрови. Одна. Хотела в последний раз по-человечески.
У неё на балконе висели связки сушёных грибов, целая гирлянда, и пахло на всю квартиру. Она налила мне чаю, не спрашивая, буду ли я.
Я сказала: извинитесь перед Варей. Просто перед Варей, не передо мной. И скажите во дворе, что ошиблись.
Она села напротив и стала крутить чашку.
– Не буду.
– Почему?
И вот тогда она рассказала про Славика.
Восемь лет назад её младший сын женился, растил мальчика, возил его к морю, платил, вкладывался, а потом всё вскрылось – ребёнок был не его. Он развёлся, запил, потом бросил пить, но уехал в Череповец и с тех пор звонит матери два раза в год. Она говорила ровно, без слёз, но на слове «два раза в год» голос у неё сел, и она отвернулась к окну и стала смотреть на свои грибы.
– Я тогда поздно вмешалась, – сказала она. – В этот раз рано. Вот и вся разница.
– Раиса Фёдоровна, я не та женщина.
– Я тоже так про ту думала. Она мне полотенца дарила на праздники. Махровые, хорошие, я их до сих пор не выбросила.
– И что, из-за полотенец теперь моих детей проверять?
– Из-за того, что я своего сына потом три года с пола поднимала.
Мне было её жалко. Честно, минуты две мне было её по-настоящему жалко, я даже накрыла её руку своей.
А потом она эту руку убрала и добавила:
– И насчёт денег ты не начинай. Отдавала – не считала. Значит, дарила.
Я поставила чашку и вышла в коридор обуваться.
В понедельник я была у юриста. Наталья Сергеевна, маленькая женщина в очках на цепочке, кабинет на втором этаже над магазином «Ткани». У неё на подоконнике стоял электрический чайник без крышки и пачка печенья, и я почему-то всё время смотрела на этот чайник.
Она прочитала расписку и сказала:
– Срок возврата не указан. Значит, пишем требование. С момента получения у неё тридцать дней. Не вернёт – идём в суд.
– А проценты?
– Можно и проценты. Но вы, я вижу, не за процентами пришли.
Письмо ушло восемнадцатого октября, заказным, с описью вложения.
Ответ пришёл раньше срока. Только не от неё.
Тридцать дней и один гараж
Егор приехал через неделю, в среду вечером, и впервые за месяц сам поднялся в квартиру.
– Отзови, – сказал он с порога. – Мать не спит. У неё давление.
– Ей тридцать дней дано. Пусть отдаёт.
– Ты же знаешь, у неё нет таких денег.
– Знаю. У меня их тоже больше нет.
– Она гараж продаёт. Отцовский. Там всё его осталось – инструмент, мотоцикл разобранный, удочки. Славкины коробки.
Я молчала.
– Марин. Это же четыреста тысяч. Это железо в гараже. А это моя мать.
– А Варя – моя дочь. И она теперь в школу ходит и думает, чья она.
Он стоял в дверях, не разуваясь, и мял в руках шапку. Потом сказал тихо:
– Я тогда испугался. Она мне за неделю мозги проела, а я и повёлся.
– Я знаю.
– Может, вернёмся как-нибудь. Не сразу.
Я покачала головой. Он ушёл. Шапку так и мял до самого лифта.
***
В следующую субботу она подкараулила меня у подъезда.
Я выгружала пакеты из багажника – две недели не было времени в магазин нормально сходить, набрала сразу всего, крупы, порошок, ящик мандаринов. Она вышла из арки в своём сером пальто и остановилась в двух шагах.
– Ты что творишь?
– Возвращаю своё.
– Я сына растила одна с восьми его лет! Я вам на свадьбу сервиз отдала! Я с Варей сидела, когда ты вышла на работу!
– Сидели. Спасибо.
– И после этого ты меня по судам?
– Я вам написала письмо. В суд я пока не подавала.
Она задохнулась. И вдруг села на бордюр у клумбы, прямо в своём пальто, и стала искать в сумке таблетки. Руки у неё не слушались. Я отдала ей бутылку воды из пакета, она выпила, вернула бутылку и сказала уже без крика, хрипло:
– Дай отсрочку. До весны. Я по частям отдам, с пенсии.
Вот тут я и сделала то, за что меня, наверное, половина из вас осудит.
– Отдадите в срок – и на этом закончим. И ещё одно. К девочкам вы приходить будете, когда я скажу и при мне. Во двор их выводить, в школу к ним ходить, разговаривать с ними без меня – нет.
– Ты мне внучек запрещаешь?
– Я запрещаю вам делать с ними то, что вы сделали в октябре.
– Я тебе этого не прощу.
– Не прощайте.
Она поднялась с бордюра, отряхнула пальто сзади, медленно, как отряхиваются пожилые люди, и пошла к арке. На полпути обернулась и сказала – не зло, а так, будто сама себе:
– Асе вязаные тапки надо. У неё ноги мёрзнут, я замечала.
Я стояла с пакетами, пока она не свернула за угол. Мандарины потом две недели ела одна Варя.
Гараж она продала в ноябре. Кому и за сколько, я не знаю. Деньги пришли двадцать третьего ноября, одним переводом, с её счёта. Назначение платежа – «возврат по расписке». Она даже это написала правильно, аккуратно, у неё всегда был хороший почерк.
***
Расписку я отнесла ей сама и отдала в руки. Порвать не дала – пусть хранит, если захочет.
Мы развелись в декабре. Алименты Егор платит с даты подачи заявления, как и положено, ни рубля сверх и ни рубля меньше. Квартиру делим, пока без крови.
Он иногда приезжает за девочками по субботам. Однажды при мне сказал матери в трубку: «Хватит, мам. Ты уже всё сделала, что могла». Раньше он так не разговаривал. Поздно, но научился.
Теперь про цену.
Ася спрашивает, где бабушка, и я каждый раз что-нибудь придумываю. Варя не спрашивает ничего, и это хуже. Она стала очень тихая, и у неё в школе теперь есть кличка, и я не буду её здесь писать.
Инна со мной почти не разговаривает. Сказала: старуху обобрала, могла бы и простить эти деньги, не последние. Я ответила, что как раз последние. Мы с тех пор созваниваемся по праздникам, и разговор у нас минуты на три.
Вера Павловна на работе сказала иначе. Сказала: правильно, а то сядут на шею и ноги свесят. Она у нас вообще резкая. Но и она добавила, что гараж ей жалко, а она этого гаража в глаза не видела.
Денег этих я не тратила. Лежат на отдельном счёте, и я к ним не притрагиваюсь.
И ещё. Кто именно первым сказал свекрови про серую машину у подъезда – Галина с пятого или кто-то другой, я так и не узнала. Галина, когда я её спросила прямо во дворе, отвела глаза и заговорила про мусоропровод.
А в январе мне написал Славик. Из Череповца. Одну строчку: «Марин, она не со зла, она за меня боится». Я ответила длинно, на полстраницы. Он не прочитал. Так и висит непрочитанным.
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
