Олег уснул в половине первого, минут через десять после того, как сказал ей, что лечить надо нервы, а не читать его телефон. Сказал он это почти ласково, погасил ночник со своей стороны и отвернулся к шкафу. Вскоре он задышал тяжело и ровно, с тем самым присвистом на выдохе, под который Виктория засыпала двадцать лет.
Телефон его она, между прочим, не читала. За ужином она только спросила, почему он третий вечер подряд ест одной рукой, а другой что-то печатает, и почему экран гаснет каждый раз, когда она подходит с тарелкой. Олег отложил вилку и посмотрел на нее так, как смотрят на ребенка, который опять разлил компот на скатерть.
– Вика, ты себя вообще слышишь?
– Слышу. Я спросила, с кем ты переписываешься!
– С работой. У меня бригада на объекте.
– В одиннадцать вечера?
– А у бригады, представь, тоже бывает одиннадцать вечера, – сказал он и потер переносицу двумя пальцами. – Сходи к кому-нибудь, я серьезно. Нервы лечить надо, а не мой телефон читать.
– Я его не читала.
– Пока не читала, – ответил Олег и ушел в душ, прихватив телефон с собой.
За два года Виктория выучила этот разговор наизусть. Если она спрашивала, почему он опять задержался, выходило, что она себя накручивает. Если ловила его на том, что в понедельник он рассказывал одно, а в четверг другое, у нее оказывалась плохая память. А когда она однажды расплакалась из-за того, что он весь вечер молчал и смотрел мимо нее в телевизор, Олег прислал ей номер психолога. Этот номер до сих пор висел у нее в заметках, между рецептом заливного и паролем от госуслуг, и она ни разу по нему не позвонила, но и стереть почему-то не могла.
Сейчас она лежала лицом к стене и ногтем поддевала нитку, торчавшую из шва наволочки. Нитка тянулась, шов понемногу расходился, а Виктория все тянула и не могла остановиться. За спиной на тумбочке снова коротко зажужжал телефон, и по обоям над ее головой прошел голубой отсвет.
Олег даже не пошевелился, дыхание у него осталось таким же ровным.
Она села в кровати и какое-то время смотрела на тумбочку, где под проводом зарядки лежал его телефон. Экран погас, а через минуту снова зажегся. Раньше она бы легла обратно, натянула одеяло на ухо и утром сама себе не призналась бы, что не спала. Сейчас она протянула руку, взяла телефон и удивилась, какой он теплый.
Она наклонилась над мужем и поднесла экран к его лицу. Олег поморщился во сне, и Виктория замерла с вытянутой рукой. Замочек в углу экрана дрогнул, и телефон открылся прямо на переписке.
Сверху висело свежее сообщение от какой-то Лены, отправленное в ноль сорок.
«Она опять тебя довела?»
Виктория положила телефон себе на колени экраном вниз и посидела так, слушая, как присвистывает Олег, а потом все-таки перевернула его обратно. Выше вопроса Лены стояло сообщение самого Олега, отправленное без восьми двенадцать, когда она чистила зубы и думала, что разговор закончен.
«Да. Опять началось».
Пока она смотрела, внизу выскочило новое: «Ты же понимаешь, что она сама себя доводит». Под ним тут же появились три прыгающие точки, Лена печатала что-то еще. Виктория ткнула в экран, чтобы убрать уведомление, и увидела, как возле всех сообщений Лены загорелись две синие галочки. Теперь там знали, что Олег все прочитал.
Она встала, придерживая телефон обеими руками, будто он мог выскользнуть, ушла в ванную и заперлась. Села на край ванны, включила воду в раковине, чтобы шумело, и начала листать вверх.
Три дня назад Олег писал: «Она опять спрашивала, почему я так часто переписываюсь».
Лена отвечала: «И что ты сказал?»
«Что ей надо лечить нервы».
Палец у Виктории стал влажным, и экран перестал его слушаться. Она вытерла руку о ночную рубашку и прочитала еще раз. Эту фразу Олег сказал ей сегодня за ужином, и в понедельник на балконе, и в прошлом месяце в машине, когда она спросила, почему он не взял трубку в обед. Выходило, что свои слова для нее он сначала обкатывал здесь.
Все было ясно, и Вика даже удивилась, до чего это оказалось просто и пошло. Двадцать лет брака, взрослая дочь у мужа от первого брака, ипотека, закрытая три года назад, и вот какая-то Лена в ноль сорок спрашивает, не довела ли его жена. Она листала дальше, уже зная, что найдет, и почти злорадно ждала какого-нибудь сердечка или фотографии в белье.
Вместо этого она наткнулась на Полину.
«Полина опять хочет приехать?»
«Да».
«А Вика нормально к этому относится?»
«Она говорит, что нормально, но ты же знаешь, как она на самом деле».
– Как я на самом деле? – шепотом спросила Виктория у кафельной стены.
Вода в раковине шумела, и никто ей не ответил. Она не помнила ни одного раза, когда сказала бы Олегу про Полину плохое слово. В шкафу в прихожей на нижней полке до сих пор стояли розовые тапочки с помпонами, которые она купила Полине, когда той было шестнадцать, и каждую весну Виктория мыла их вместе со своими.
Любовница не стала бы писать про Полину таким тоном. Виктория нажала на кружок с фотографией над перепиской, и снимок раскрылся на весь экран. С него смотрела светловолосая женщина в бежевом пальто, в том самом, в котором она стояла на выпускном у Полины в первом ряду и хлопала громче всех.
Лена оказалась Еленой, первой женой Олега и матерью Полины. За двадцать лет Виктория видела ее раза четыре, и каждый раз они вежливо кивали друг другу через головы родни.
Виктория коротко хохотнула и сразу зажала рот ладонью, чтобы не услышали из спальни. Смешного в этом оказалось мало, и она снова уткнулась в экран. Она сидела на краю ванны и листала переписку, которая тянулась месяцами, с голосовыми, которые она не решилась включить, и с короткими деловыми вопросами, какие задают друг другу люди, у которых общий ребенок. Среди этих вопросов раз за разом всплывала она сама.
В позапрошлом октябре Елена спрашивала: «Почему Полина опять не поехала к вам? Она собиралась всю неделю».
Олег отвечал: «Вика от нее устала. Не хочу, чтобы Полька это чувствовала».
Виктория посмотрела на дату и вспомнила ту субботу. Она накрутила тогда голубцы, потому что Полина их любила с детства, достала из кладовки раскладушку и застелила ее новым бельем, еще в магазинных складках. Полина написала отцу в обед, что не сможет, а к вечеру голубцы остыли, и Виктория спросила Олега, в чем дело.
– Она чувствует, что ты ее не хочешь видеть, – сказал он тогда, не отрываясь от телевизора. – Не знаю, Вик. Может, ты ей что-то ляпнула на Новый год.
Всю следующую неделю она перебирала в голове тот Новый год, каждое свое слово за столом. Она даже написала Полине длинное сообщение с извинениями непонятно за что, а потом стерла его, потому что Олег сказал, что так она только хуже сделает и что надо дать девочке время.
Ниже Елена писала: «Вика ведь правда хорошо к Полине относится. Полька сама говорила».
Олег ответил через час: «Пока не злится».
И следом, в ту же минуту: «Главное, чтобы они напрямую не разговаривали, а то потом опять начнется».
Виктория перечитала эту строчку, пролистала вниз и снова вернулась к ней. Что именно должно было начаться, она не понимала. С Полиной у них за все эти годы не случилось ни одной ссоры. Начаться могло только одно: две женщины поговорили бы друг с другом без него.
Она вышла из ванной, на цыпочках вернулась в спальню и нашарила на своей тумбочке собственный телефон. Ей вдруг показалось очень важным сфотографировать экран, чтобы утром не решить, что все это ей приснилось. Она навела камеру, нажала, и вспышка ударила белым светом на всю комнату.
– Вик? – хрипло спросил Олег, приподнимая голову. – Ты чего там?
– Воды хотела попить. Спи.
– Свет зачем включать…
Он пробормотал что-то еще и отвернулся к шкафу. Виктория постояла, пока присвист не вернулся, и посмотрела на снимок: на нем было только белое пятно блика, сквозь которое проступало одно слово, «Полька». Переснимать она побоялась, положила его телефон на тумбочку, подсунула сверху провод зарядки так, как он лежал, и легла на свой край лицом к стене.
***
Будильник у Олега зазвонил в шесть сорок. Он потянулся так, что хрустнуло в плече, и сразу заметил, что она лежит с открытыми глазами.
– Ты чего не спишь? Опять?
– Только проснулась.
– Ну-ну, – сказал он, зевнул и ушел в душ.
Виктория встала и пошла на кухню. Она нарезала ему бутерброды на работу, как резала каждое утро последние двадцать лет, с сыром и огурцом, и завернула в фольгу. Нож в какой-то момент соскочил и оставил на разделочной доске длинную светлую полосу.
Олег пришел из душа, налил себе кофе и сел боком к столу, уже одним глазом в телефоне.
– Сегодня вообще завал будет, – сказал он. – Заказчик плитку не ту привез, а виноваты, конечно, мы. Я, может, задержусь.
– Задержись, – сказала Виктория.
Он пролистал что-то в телефоне и нахмурился. Виктория стояла у раковины спиной к нему и смотрела в его отражение в темном стекле духовки. Олег поднес экран ближе, почесал подбородок, быстро что-то напечатал и сунул телефон в карман.
– Совсем с ума посходили, – сказал он. – В час ночи пишут, как будто я у них круглосуточный.
– Кто пишет?
– Да заказчик этот, я же говорю.
Он сказал это так легко и так спокойно, что Виктория на секунду сама ему поверила. Она вытерла руки полотенцем и подала ему сверток с бутербродами. Олег поднялся, забрал сверток, пошел в прихожую и, уже застегивая куртку, вернулся на кухню, наклонился и поцеловал ее в щеку.
– Только сегодня не накручивай себя, хорошо? – сказал он и погладил ее по плечу. – У тебя опять лицо тревожное. Я же вижу.
Виктория уткнулась лицом в кухонное полотенце, потому что ее вдруг начал разбирать смех. Олег обернулся в дверях и посмотрел на нее.
– Что?
– Ничего. Иди, опоздаешь.
***
До обеда Вика ходила по квартире с тряпкой, протирала то, что уже было чистым, и никак не могла решить, что скажет ему вечером. Утром ей хотелось дождаться его в прихожей и сунуть этот телефон ему под нос, пока он не снял ботинки. К одиннадцати она уже слышала, чем этот разговор кончится.
Она взяла со стола вчерашний чек из «Пятерочки» и на обороте написала: «Кто такая Лена?» Подумала и приписала ниже то, что он на это ответит. Писать пришлось быстро, потому что его ответы она знала лучше собственных вопросов.
«Ты опять все неправильно поняла».
«Ты вырвала фразы из контекста».
«Ты полезла в мой телефон, Вика, ты понимаешь, что ты сделала?»
«Тебе самой не кажется, что ты сходишь с ума?»
Последнюю строчку она обвела ручкой два раза. Раньше каждый такой разговор кончался ровно так: через полчаса она уже извинялась, он великодушно обнимал ее на диване, а через неделю ей снова предлагали лечить нервы. Она скомкала чек и выбросила его в мусорное ведро, а потом достала обратно, разгладила на столе и сунула в карман халата.
В начале второго она набрала Полину. Просто так Виктория не звонила ей года полтора, только поздравляла с днем рождения сообщением, и Полина отвечала ей «спасибо, Вика» с тремя смайликами. Трубку взяли после пятого гудка, где-то рядом пищала микроволновка и кто-то смеялся.
– Вика? – Голос у Полины стал настороженным. – Что-то с папой?
– С папой все нормально. Ты можешь минуту поговорить?
– Могу. Подожди, я выйду.
Смех и писк стихли, хлопнула какая-то дверь.
– Полина, мне надо спросить у тебя одну вещь, – сказала Виктория. – Только ответь как есть, ладно? Без вот этого, чтобы меня не обидеть. Папа когда-нибудь говорил тебе, что я не хочу, чтобы ты к нам приезжала?
В трубке стало так тихо, что Виктория слышала, как у Полины на лестнице кто-то спускается вниз и шаркает.
– Вика, а зачем ты спрашиваешь?
– Затем, что мне надо знать.
– Ну… – Полина помолчала. – Он говорил, что ты от меня устаешь.
Виктория открыла шкаф в прихожей и присела перед ним на корточки. Розовые помпоны на нижней полке немного свалялись и стали сероватыми.
– А еще что?
– Вика, я не хочу, чтобы вы из-за меня…
– Полина, что еще он говорил?
– Что тебе неприятно, когда я остаюсь ночевать, – быстро сказала Полина. – Что ты потом с ним два дня не разговариваешь. Он просил не обижаться на тебя, говорил, что у тебя такой характер и что ты не со зла.
Виктория взяла одну тапочку и поставила ее себе на колено. Свободной рукой она открыла на своем телефоне их с Полиной переписку и долго листала вверх, мимо открыток к Восьмому марта и поздравлений с днем рождения, пока не дошла до позапрошлого мая.
Там было ее сообщение, отправленное в половине десятого вечера: «Приезжай когда хочешь, мне всегда приятно тебя видеть. Раскладушка твоя, никто на нее не претендует».
Под ним стоял ответ Полины: «Спасибо!!! Приеду обязательно». После этого Полина не приезжала ни разу.
– Вика? – позвала Полина. – Ты тут?
– Тут, – сказала Виктория и прижала тапочку к себе. – Полин, открой, пожалуйста, нашу переписку и найди, что я тебе писала в позапрошлом мае.
***
В трубке зашуршало: Полина, видимо, отвела телефон от уха и полезла в переписку. Виктория слушала, как она дышит и как у нее за спиной снова хлопает та же дверь.
– Нашла, – сказала Полина другим голосом. – Раскладушка твоя, никто на нее не претендует.
– Ну.
– Я думала, ты из вежливости написала. Папа сказал, что ты так всем пишешь, а потом злишься.
– Кому всем, Полин?
Полина долго молчала, потом громко шмыгнула носом.
– Я после работы могу приехать. Часов в шесть. Он же до девяти?
– До девяти, – сказала Виктория. – Приезжай.
Полина позвонила в дверь без пяти шесть, а Виктория ждала ее в прихожей с половины. Она вошла, стянула куртку, повесила ее мимо крючка, подняла и повесила снова. Ей было двадцать шесть, но в прихожей отцовской квартиры она стояла так же, как в шестнадцать, прижав локти к бокам и не зная, куда деть руки.
Виктория молча поставила перед ней розовые тапочки. Полина посмотрела на помпоны, потом на Викторию, и рот у нее поехал в сторону, то ли от смеха, то ли от слез.
– Ты их хранила, что ли?
– Мыла каждую весну.
«Не приезжай на этих выходных. У Вики тяжелый период».
Она сунула ноги в тапочки, которые стали ей малы, так что пятки свисали сзади, и прошла на кухню. Садиться Полина не стала, оперлась на подоконник и сразу спросила, глядя в пол:
– Почему он все это делал?
– Не знаю пока, – сказала Виктория. – Покажи, что он тебе писал.
Полина достала телефон, долго листала, морщилась и наконец протянула его через стол. Сообщения от отца шли короткими строчками, с ошибками, без запятых, так он писал всегда.
«Не приезжай на этих выходных. У Виктории тяжелый период».
Виктория посмотрела на дату и хмыкнула. Это была та самая октябрьская суббота с голубцами и раскладушкой в магазинных складках.
«Не звони ей сама. Если захочет пусть сама напишет».
А ниже, через пару месяцев, стояло то, от чего у нее зачесались ладони: «Она сейчас опять считает что я настраиваю тебя против нее. Не обращай внимания».
Виктория положила телефон на стол так резко, что он проехал по клеенке и уперся в хлебницу. Она встала, распахнула окно и так и осталась стоять к Полине спиной.
– Я поэтому и перестала к вам ездить, – сказала Полина. – Он каждый раз писал, что у тебя то давление, то тяжелый период, то ты опять на меня обиделась за что-то. Я один раз спросила, за что, а он написал, что ты сама не знаешь, у тебя бывает.
– А я поэтому два года думала, что ты меня ненавидишь! – Виктория развернулась от окна и хлопнула ладонью по подоконнику. – Два года, Полина! Я тебе на день рождения шарф вязала, а он пришел и сказал, что ты его в машине оставила и сказала, что это бабский.
– Какой бабский? Я его ношу! Вон он, в куртке!
Полина кинулась в прихожую, выдернула из рукава серо-зеленый шарф и потрясла им в дверях кухни. Виктория посмотрела на свою петлю на краю, которую так и не смогла тогда подтянуть, и у нее потекли слезы…
Полина заплакала сразу вслед за ней, громко, с икотой, и они заговорили одновременно. Полина вспоминала, как отец просил ее не звонить в выходные, потому что Вика отдыхает. Виктория вспоминала, как он отменял их общие поездки на дачу, а потом рассказывал ей, что Полина нашла себе дела поинтереснее. Они перебивали друг друга, переспрашивали даты, спорили, какой это был год, и Полина два раза полезла в телефон проверять.
– Подожди, а Новый год? – Полина вытерла нос рукавом. – Он сказал, что ты при всех назвала меня избалованной.
– Я сказала, что у вас балованная кошка, про Мурку вашу! Кошку вашу, Полин!
Полина смотрела на нее секунду, а потом захохотала так, что пришлось сесть на табуретку. Виктория смеялась вместе с ней и все никак не могла остановиться, пока не глянула на часы над плитой. Было двадцать минут девятого.
– Тебе лучше уехать до него, – сказала она.
Полина перестала смеяться и медленно сняла тапочки.
– Ты ему скажешь?
– Скажу.
– Вик, он же тебя опять… Он же умеет.
– Знаю, что умеет, – сказала Виктория и подала ей шарф.
Проводив Полину, Виктория достала из кармана халата чек и на свободном месте, прямо поверх его воображаемых ответов, написала четыре вопроса. Почему он говорил Полине, что она ее не хочет видеть. Почему Елена знала о каждой их ссоре раньше, чем она сама успевала остыть. Почему все эти два года проблема была в ее нервах. И почему он так боялся, чтобы они разговаривали напрямую.
Она перечитала список, подчеркнула последний вопрос и положила чек под солонку, чтобы не сдуло. Решение она приняла простое: говорить спокойно, сидя, по порядку, и ничего больше не искать. Того, что она уже видела, ей хватало с лихвой.
Олег пришел без десяти девять. Он бросил ключи на комод и крикнул из прихожей:
– Есть что поесть?
– Котлеты в сковородке.
– Отлично. – Он прошел на кухню в носках, положил телефон экраном вниз рядом с тарелкой и начал накладывать себе сам. – Ты не представляешь, что сегодня было. Этот заказчик пригнал своего тестя, тесть лазил по плитке с уровнем, как прораб, а мы стоим как дураки. Я ему говорю, давайте по договору, а он мне…
Виктория слушала минут пять. Олег рассказывал про тестя, про уровень, про то, что бригадир Саня опять пришел с перегаром, и между делом подцеплял вилкой котлету. Телефон рядом с тарелкой коротко вздрогнул, Олег перевернул его, глянул и перевернул обратно.
– Лена пишет? – спросила Виктория.
Олег жевать перестал, но котлету с вилки не снял.
– Какая Лена?
– Ты можешь хоть раз перестать врать мне прямо в лицо?
Он посмотрел на нее так, будто она заговорила на другом языке, и аккуратно положил вилку на край тарелки.
– Вика, что случилось?
Виктория засмеялась, и смех вышел противный, высокий, она сама его испугалась.
– Что случилось? Ты серьезно сейчас спрашиваешь, что случилось?
Она схватила его телефон и шлепнула перед ним на стол, прямо на хлебные крошки.
– Кто такая Лена?
Олег отодвинулся от стола вместе со стулом. Лицо у него стало серым, как у человека, которому в лифте резко не хватило воздуха, и он потянулся к телефону, но Виктория прижала его ладонью.
– Ты опять полезла в мой телефон? – спросил он тихо. – Вика, ты понимаешь, что ты сделала?
Она едва не расхохоталась снова, потому что эта строчка лежала у нее под солонкой.
– Не переводи разговор! – Она ударила ладонью по столу, и вилка слетела на пол. – Я спрашиваю, кто такая Лена!
– Это жена, ты же знаешь. Мы по Полине переписываемся, у нас общий ребенок, если ты забыла…
– Я знаю, кто такая Елена! – перебила Виктория. – Я спрашиваю, почему ты ей годами рассказывал, что я ненавижу твою дочь!
Олег взял со стола салфетку, сложил ее вчетверо и сказал, глядя в скатерть:
– Там все было сложнее. Ты вырываешь из контекста, Вик. Ты не знаешь, какая там была ситуация.
Виктория взяла со стола свою тарелку с недоеденной котлетой и швырнула ее в стену над раковиной. Тарелка разлетелась с таким грохотом, что у соседей сверху что-то упало, котлета шлепнулась в раковину, а осколки поскакали по полу к холодильнику.
– Ты вообще нормальная? – закричал Олег и вскочил.
– Вот! – Виктория ткнула в него пальцем. – Вот оно, опять! Стоит мне узнать правду, и я сразу ненормальная!
Она рванула дверцу шкафчика, где стояли чашки, и смахнула на пол две крайние. Олег отскочил к двери, наступил в носке на осколок и зашипел, поджимая ногу.
– Успокойся!
– Я двадцать лет успокаиваюсь! – закричала она. – Двадцать лет! Я спрашиваю, где ты был, и мне говорят, что у меня мнительность! Я говорю, что ты мне врешь, и мне говорят, что у меня память плохая! Я голубцы крутила, раскладушку стелила, я шарф этот вязала, как дура, а ты им там рассказывал, какая я истеричка! Полина два года к нам не ездила! Два года!
Голос у нее сорвался на кашель, и она закашлялась, держась за край стола. Олег стоял у двери на одной ноге и смотрел на нее с тем выражением, с каким смотрят на соседскую собаку, которая лает через забор.
Виктория откашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и пошла мимо него к спальне. В дверях Олег сказал ей в спину, негромко и почти устало:
– Я просто не хотел, чтобы вы все постоянно от меня чего-то требовали.
Она остановилась и повернулась к нему.
– Кто все?
– Ну, ты. Полина. Елена. Одна звонит, почему я дочь не вижу, другая, почему я с дочерью сижу, третья, почему папа не приехал. Я между вами как…
– То есть ты специально делал так, чтобы каждая из нас думала, что другая против нее?
Олег поставил ногу на пол, поморщился и промолчал.
– Ответь мне, Олег.
Он поднял глаза и пожал одним плечом.
– Иногда так было проще…
Виктория долго смотрела на него, на его носок с темным пятнышком крови на пятке, на котлету в раковине.
– Вот теперь я тебе верю, – сказала она.
В спальне она вытащила из-под кровати дорожную сумку, и начала бросать в нее вещи прямо с полок, не складывая. Олег появился в дверях и оперся плечом о косяк.
– Ты куда собралась?
– Не знаю.
– На ночь глядя?
– Да.
– Вика, ты сейчас на эмоциях. Сядь, давай завтра нормально поговорим, без вот этого цирка!
Она дернула молнию, молния заела на рукаве свитера, и Виктория выдрала рукав с корнем, так что затрещали нитки.
– Я на эмоциях, – согласилась она. – И впервые за много лет я хотя бы знаю, почему!
Светке она позвонила уже из машины, со двора. Подруга ничего не спросила, только сказала, что постелит в маленькой комнате и что кошку надо будет выгнать с дивана. Виктория выключила телефон прямо на парковке, пока экран не успел показать, кто звонит.
***
Утром она включила его на кухне у Светланы, пока та варила кашу и стучала ложкой о кастрюлю. Телефон долго вибрировал и выдавал одно уведомление за другим, всего их набралось семнадцать. Писал Олег, писала Полина, и было одно сообщение от Елены, от которой Виктория за двадцать лет не получила ни строчки.
«Вика, это Лена. Олег сказал, что у тебя вчера был срыв. Тебе чем-то помочь, может, врача вызвать?»
Светлана заглянула ей через плечо и присвистнула.
– Оперативно работает, – сказала она. – Кашу будешь?
Последним в списке было сообщение от Олега, отправленное в семь утра: «Ты все неправильно поняла. Давай поговорим, когда успокоишься».
Вика положила телефон на стол экраном вниз и пододвинула к себе тарелку. Каша была горячая, и она ела ее мелкими ложками, дуя на каждую. Через минуту телефон снова вздрогнул, и она перевернула его, уже заранее скривившись.
Писала Полина: «Я сегодня впервые поняла, что ты правда всегда хотела, чтобы я приезжала».
Виктория держала телефон над тарелкой, пока не остыла каша, и так и не придумала, что ответить длинно. Она написала одно слово: «Приезжай, я у подруги».
Полина приехала к Светлане вечером с пакетом мандаринов и тортом из «Магнита», у которого по дороге помялся угол. Светлана посмотрела на торт, сказала, что в ее доме такое не едят, и тут же отрезала себе кусок.
Сидели они на тесной кухне до полуночи. Полина забралась на табуретку с ногами, Виктория чистила мандарины и складывала корки горкой на блюдце, и они говорили, говорили, будто наверстывали сразу за все два года.
– Мне он говорил, что ты ревнивая, – сказала Полина. – Что ты ревнуешь его ко мне, потому что я от первой жены.
– А мне, что ты требовательная и тебе все мало. Что ты ему звонишь только за деньгами.
– За деньгами? – Полина чуть не свалилась с табуретки. – Я у него последний раз деньги брала на третьем курсе!
– А маме твоей он про нас обеих рассказывал, что мы слишком эмоциональные, – сказала Виктория. – Я читала. Прямо так и писал: они обе у меня эмоциональные.
Светлана, которая вытирала у раковины тарелки, фыркнула не оборачиваясь:
– Удобно устроился. Каждой свою сказку, а переводчик один.
Около одиннадцати телефон Полины зажужжал на столе. Она глянула на экран, развернула его к Виктории и положила посередине, между мандаринами.
«Полин, не лезь сейчас в это. Вика не в себе, я разберусь. Не звони ей».
Они прочитали это вдвоем, голова к голове, и Полина медленно подняла глаза.
– Он же не знает, что я здесь?
– Не знает, – сказала Виктория.
Полина взяла телефон, сфотографировала мандариновые корки, Викторию с ножом в руке и кусок помятого торта и отправила отцу без единого слова подписи. Две галочки посинели почти сразу, и больше в тот вечер Олег ей не писал.
***
Через четыре дня Виктория вернулась в квартиру днем, когда Олег был на работе. Ей нужны были зимние сапоги, документы и зарядка от ноутбука, и она взяла со Светланы слово, что если через час не позвонит, та приедет следом.
В квартире пахло его одеколоном. На кухне было подметено, осколки он собрал, а на месте удара над раковиной на обоях осталось жирное пятно. Виктория наклонилась за упавшим полотенцем и увидела под холодильником маленький белый осколок с кусочком синей каемки от той чашки, что стояла в шкафчике с краю.
Халат ее висел на крючке в ванной, где она его бросила. Она вытащила из кармана чек, развернула его, посмотрела на четыре вопроса поверх его четырех ответов и завернула в него осколок. Сверток она выбросила в мусорное ведро и закрыла крышку.
В спальне на тумбочке с его стороны лежал провод зарядки, свернутый аккуратным колечком. Виктория прошла мимо, сняла с полки коробку с документами и достала из кармана свой телефон. Там уже висело новое сообщение от Полины.
«Папа опять написал мне, чтобы я не приезжала к тебе. Сказал, ты дома одна и тебе нужен покой».
Виктория поставила коробку на кровать и некоторое время смотрела на эту строчку. Потом напечатала: «Приезжай. Только теперь давай сами решать, с кем нам общаться». Отправила и пошла в прихожую за сапогами.
Ответ пришел, пока она сидела на корточках перед шкафом: «Буду в семь».
Телефон тут же зазвонил снова, и на экране высветилось «Олег». Виктория выключила звук, положила телефон на пол рядом с собой, достала с нижней полки розовые тапочки с помпонами и поставила их у двери, носками в квартиру.
