– Билеты уже взяты, – сказала Римма Павловна и опустила чемодан посреди зала.
Чемоданов было два. Второй она втащила сама, не дожидаясь, пока Костя выйдет из ванной.
– На четверых. По сорок две тысячи место, итого сто шестьдесят восемь. Костя, ты потом проверь, я в этих сайтах слепну.
Я стояла в дверях кухни с мокрым полотенцем. До вылета оставалось двенадцать дней, и я почему-то решила, что четверо – это мы с Костей, Оля и Саша.
– А я? – спросила я.
Свекровь расстегнула куртку и села в кресло, которое я перетягивала прошлой весной.
– А ты дома, Верочка. Кто-то же должен за квартирой смотреть. И за собакой твоей припадочной.
Буся лежала под батареей и на слово «собака» подняла морду. Такса, одиннадцать лет, эпилепсия с позапрошлого года. Из-за неё на полке в зале и стояла камера – маленькая, белая, три с половиной тысячи. Я включала её с телефона прямо из бокса и видела, лежит Буся или бьётся.
– Это что за глаз у вас там? – свекровь кивнула на полку в первый же вечер, когда приехала.
– Камера. Если приступ, я вижу и еду домой.
– Игрушка за три тыщи, – она махнула рукой. – У нас в санатории так за поварами следили. Толку ноль.
Больше она про камеру не вспоминала. Ни разу за двенадцать дней.
Костя вышел из ванной, вытирая шею, и сразу всё понял по моему лицу.
– Вер, ну ты только не начинай.
– Я ещё ничего не сказала.
– Ты сказала «а я», – он сел на подлокотник материного кресла. – Матери шестьдесят три. Ты понимаешь? Шестьдесят три. Ей море сейчас нужнее, чем тебе. Ты молодая, ты потом.
Про «потом» я слышала девять лет. Девять лет в браке, и на море я была один раз, семь лет назад, четыре дня в Анапе, и половину этих дней Костя провёл в телефоне.
– Хорошо, – сказала я. – А платит кто?
Свекровь оживилась. Она вообще оживлялась только на этом месте разговора, я уже давно заметила.
– Так с копилки же вашей. Костя говорил, там почти миллион лежит.
Там лежало девятьсот тридцать шесть тысяч. Не «почти миллион», а ровно девятьсот тридцать шесть, и я знала это до рубля, потому что тридцать шесть месяцев подряд клала туда восемнадцать тысяч – каждый месяц, без пропусков. Костя клал восемь. Мы даже не спорили тогда, кто сколько может, – просто договорились и складывали.
– Восемнадцать и восемь, – сказала я вслух. – Тридцать шесть месяцев.
– Ой, да какая разница, – свекровь потянулась к вазочке с сушками. – Деньги семейные. Что вы их там солите-то?
Мы их не солили. Мы копили на мастерскую – на нормальное помещение с вытяжкой, а не на бокс в гаражном кооперативе, где зимой стынет клей. Костя знал. Костя сам хвастался официантке на нашу седьмую годовщину, что у жены будет своя реставрационная.
Сейчас он молчал и разглядывал ковёр.
– Оля с Сашкой полетят, – продолжала свекровь. – Ребёнку море надо, у неё бронхи. Я полечу, мне врач велел. Костя – ну он же мужик, кто нас потащит с чемоданами.
– А я, значит, за квартирой.
– За квартирой, – спокойно кивнула она. – И потом, Верочка, ты же там в своём сарае вечно занята. Тебе и не вырваться.
Вот на этом слове – «сарае» – у меня тут же свело пальцы на полотенце. Я поняла, что сжала его, только когда на пол капнуло.
Дальше пошло быстро. Свекровь достала телефон, открыла список и начала читать вслух, что нужно докупить. Место у окна ей – потому что она не может у прохода, её укачивает. Второй чемодан в багаж – потому что подарки родне и банки с абрикосовым. Всего пятнадцать тысяч четыреста.
– Верочка, ты сегодня переведи, а то у них цена к ночи поднимется.
Она даже не посмотрела в мою сторону, когда это говорила. Смотрела в телефон и шевелила губами, пересчитывая.
Раньше я переводила. Много раз переводила, и за анализы, и за такси от вокзала, и за ту стиральную машину, которую мы везли ей в Камышин на прицепе. Ведь свои же люди, ведь неудобно считаться.
Я всё-таки положила полотенце на спинку стула и сказала:
– Нет.
Свекровь подняла голову.
– Что – нет?
– Пятнадцать четыреста вы оплатите сами. Место у окна – ваше желание. Чемодан с банками – тоже ваш.
В комнате стало очень тихо. Буся под батареей вздохнула и перевернулась.
– Костя, – сказала свекровь медленно, будто пробуя слово на зуб. – Ты слышал?
– Вер, ну это же копейки, – Костя развёл руками. – Пятнадцать тысяч, ты серьёзно?
– Пятнадцать тысяч четыреста, – поправила я. – Да, серьёзно.
И ушла на кухню.
Там я села на табурет и минуты две просто смотрела на чайник. Руки были холодные, как после работы с растворителем. Я ждала, что сейчас догонят, что будет крик, что Костя войдёт и начнёт про мать и про шестьдесят три года.
Никто не вошёл.
Потом Буся приковыляла и легла мне на ступню, всем своим тёплым весом. Я почесала ей за ухом и подумала, что впервые за девять лет сказала «нет» вслух, при обоих, и от этого не рухнул потолок. Костя вечером поставил мне чай и сказал: «Ладно, разберёмся». Он не извинился и не согласился со мной. Просто поставил чай.
Я его выпила. Из зала уже доносился голос свекрови – она кому-то рассказывала, что в самолёте любит окно.
Уходя спать, она остановилась в дверях.
– Ну-ну, – сказала она мне. – Посмотрим ещё, кто кого пересидит.
***
Через четыре дня она приехала ко мне в бокс. Без звонка, с пирожками в пакете, в белой кофте, которую я потом вспоминала чаще, чем хотела.
У меня на верстаке стоял комод. Ореховый, конец пятидесятых, заказ Эльвиры Сергеевны – от её бабушки, единственная вещь, которая осталась после переезда. Двадцать один день работы. Я снимала старый лак, заделывала скол на ножке, подбирала шпон на дверце. Сорок семь тысяч по договору, из них двенадцать уже ушло на материалы и на реставрацию замка у знакомого мастера.
Последние двое суток комод просто сох. Шеллачная политура – это не краска из банки, её накатывают слоями, тампоном, и каждый слой должен встать. Трогать нельзя. Дышать рядом можно, а трогать нельзя.
Я как раз вышла к воротам за доставкой – минут на двадцать, может, меньше.
– Ой, а чего он у тебя пыльный такой, – сказала свекровь мне вслед.
Когда я вернулась, в боксе пахло цитрусом. Тем самым ядрёным цитрусом из зелёной бутылки, которым моют плиту. Свекровь стояла у верстака – тряпка в одной руке, зелёная бутылка в другой – и довольно оглядывала столешницу. На белом рукаве у неё темнели разводы.
– Вот, – сказала она. – А то стыдно людям отдавать.
Половина крышки была белёсой и мутной, будто на неё дохнули морозом. Второй слой политуры снялся вместе с пылью и ушёл в тряпку.
Я не закричала. Я тут же подошла и взяла у неё бутылку из рук, очень аккуратно, как берут у ребёнка ножницы.
– Римма Павловна. Вы понимаете, что вы сделали?
– Помогла, – она даже не поняла, о чём я. – Тряпочкой прошлась, делов-то.
Переделка заняла двенадцать дней. Считать я начала тут же, вечером. Шлифовка, новый спирт, новый шеллак, тампон, ватин, пигмент под орех – девять тысяч восемьсот только на материалы. И каждый из этих вечеров – после основных заказов. Эльвира Сергеевна ждала комод к дню рождения матери и не дождалась. Я звонила ей сама и говорила прямо, без «обстоятельств»: вещь повреждена, виновата не она, срок сдвигается на две недели.
А свекровь, ещё стоя в боксе, успела заглянуть в мой ноутбук и увидеть открытое объявление. Помещение под мастерскую, сорок квадратов, вытяжка, свет, шестьдесят две тысячи в месяц.
– Это чего? – она наклонилась к экрану. – Ты ещё и снимать собралась?
– Собралась.
– Бабья блажь, – она сказала это спокойно, как диагноз. – Костя горбатится в шахте лифтовой, а жена в опилках сидит и деньги на ветер.
Я тогда ничего не ответила. Я села за стол, взяла лист, расчертила его и написала сверху: «Материалы для повторной отделки комода, заказ № 14».
Внизу поставила итог: девять тысяч восемьсот рублей.
Потом сфотографировала лист, отправила свекрови в мессенджер и добавила номер телефона для перевода по СБП.
– Это что ещё? – её голос в трубке через десять минут был выше на полтона.
– Счёт, – сказала я. – Вы испортили чужую вещь. Заказчице я переделаю бесплатно, а материалы оплатите вы.
– Я тебе мать или кто?!
– Вы мне свекровь. А комод – Эльвиры Сергеевны.
Она бросила трубку. Деньги, само собой, не пришли – ни в тот день, ни потом.
В тот же вечер я поменяла код на замке бокса. Старый знали двое: я и Костя. Новый – только я. Это заняло минуту, четыре цифры, щелчок.
И вот странная вещь: после щелчка я села на порог бокса, вытянула ноги и почувствовала, что у меня в первый раз за неделю не сведена спина. Пахло опилками и остывшим железом. Вдалеке кто-то заводил машину и не мог завести.
Домой я приехала поздно. Костя жарил яичницу, Буся крутилась у плиты, и минут двадцать мы разговаривали как раньше – про его смену, про соседа с мотоциклом. Он не спросил ни про комод, ни про счёт. Я не стала начинать.
Из зала, где свекровь стелила себе на диване, слышался её голос:
– Костя! Костя, я в этом доме уже посторонняя, да?
***
За два дня до вылета я, как всегда в обед, открыла камеру.
Обычно это две секунды: Буся спит на своём коврике, значит, всё нормально, можно есть бутерброд. В тот день Буся спала, а по залу ходила свекровь. На диване лежали раскрытые чемоданы, вокруг – стопки вещей, пакеты, коробка конфет для стюардесс. Телефон она положила на стол и включила громкую связь.
Я собиралась выключить. Правда собиралась. Палец уже лежал на экране.
– Люд, ну ты представь, – говорила свекровь. – Она мне заявляет: пятнадцать тысяч оплатите сами!
Люда – это её сестра, из Волжского. Динамик хрипел, но слышно было каждое слово.
– Так а она-то летит? – спросила Люда.
И вот тут свекровь засмеялась. Тем самым смехом, который я слышу с самой свадьбы, – коротким, будто чихнула.
– Летят только близкие! А ты, наивная, сиди дома! – она даже голос изменила, изображая меня. – Я ей так и сказала практически. Куда она денется, Люд. Поломается и переведёт, она у нас жалостливая.
– А Костя?
– А что Костя. Костя всё понимает. Я ему давно говорю: найди ты себе нормальную, с детьми. Девять лет живут, и ни ребёнка, ни котёнка, одни доски эти.
Буся на коврике дёрнула лапой во сне.
Я стояла посреди бокса с бутербродом в руке и не могла сообразить, куда его деть. Уши тут же вспыхнули. В груди было пусто и звонко, как в кастрюле без воды. Я положила бутерброд на верстак и вытерла щёку тыльной стороной ладони.
Запись шла. Камера пишет всегда, когда в кадре движение, – так она настроена с прошлого года, чтобы я могла отмотать и посмотреть, был приступ или собака просто чесалась.
Свекровь про это забыла. Она смотрела прямо на полку, на белый глазок, и продолжала говорить.
Вечером в семейном чате – тридцать четыре человека, вся родня с обеих сторон, включая двоюродных из Камышина, – появился список. Свекровь оформила его красиво, по пунктам.
«Летим: я, Костя, Оля с Сашенькой. Вера остаётся за квартирой и собакой. Всем привет, ждите фоток!»
Двенадцать сердечек под сообщением. Оля добавила смайлик с солнцем.
Меня даже не назвали невесткой. Просто «Вера остаётся» – как мультиварка остаётся, как цветы на подоконнике.
Ужинали в тот вечер втроём. Свекровь рассказывала про аэропорт, про то, что надо выезжать в пять сорок, что такси уже заказано на утро пятницы. Костя ел и кивал.
Я всё-таки положила вилку и поставила телефон на стол экраном к ним.
– Послушайте сорок секунд, – сказала я. – Потом поговорим.
И включила.
Голос свекрови из динамика прозвучал громче, чем в жизни. «Летят только близкие! А ты, наивная, сиди дома!» Смех. «Поломается и переведёт, она у нас жалостливая». И дальше, про нормальную, с детьми.
Костя тут же перестал жевать – на слове «жалостливая».
Свекровь пошла пятнами – сначала шея, потом щёки.
– Ты что, за мной следишь?! – она вскочила. – Это статья! Это в тюрьму сажают!
– Камера стоит в зале на полке год, – сказала я. – Вы её видели в первый день, и я вам объяснила, для чего она. Вы назвали её игрушкой.
– Мам, ну правда, – тихо сказал Костя. – Она из-за Буси её ставила.
– Ты матери не перечь!
Я дождалась, пока она замолчит, и сказала то, ради чего вообще включила запись:
– Летите. Билеты у вас есть. Но из моих денег в эту поездку не уйдёт ни рубля. Ни на окно, ни на чемодан, ни на что.
– Костя!!!
– Вер, ну ты перегибаешь, – Костя тоже встал. – Ты из-за одной фразы всю поездку рушишь?
– Не из-за фразы, – сказала я. – Из-за списка на тридцать четыре человека.
Свекровь ушла в зал и хлопнула дверью так, что на кухне звякнула сушилка.
Я осталась сидеть. За окном шёл мелкий дождь, и по стеклу текло криво, зигзагами. Костя постоял, потом молча собрал тарелки.
Ночью он лёг и долго не гасил телефон. Потом сказал в потолок:
– Уступи ты ей. Неделя, и она улетит. Я тебе сам потом всё рассчитаю, слышишь? Копейка в копейку.
***
Утро четверга началось с того, что телефон не замолкал. Ночью свекровь написала в чат, что невестка оставляет её без моря, и родня проснулась раньше меня.
Двоюродная тётя Кости написала: «Верочка, стыдно-то как». Дядя Гена прислал голосовое на полторы минуты, суть – старому человеку море нужнее, чем молодой бабе станок. Кто-то прислал открытку с котиком и подписью «мир в семье дороже денег». Оля написала: «Ты чего завелась-то? Мама же пошутила».
Я насчитала девятнадцать сообщений до обеда и перестала считать.
Свекровь на кухне пила чай и вела себя так, будто ужина в среду не было вовсе. Она даже поздоровалась.
– Верочка, там ещё трансфер надо, – сказала она между делом. – И страховки на всех, и экскурсия на яхте, Сашке обещали. Восемьдесят шесть тысяч всё вместе. Ну, тысяч сто переведи с запасом, сегодня до вечера, а то мест не будет.
Тысяч сто. С запасом.
Я смотрела, как она размешивает сахар, и у меня где-то под рёбрами очень ровно, без всякой дрожи, шёл обратный отсчёт.
– Вы же слышали, что я сказала вчера.
– Ой, да мало ли кто чего в сердцах наговорит.
Днём я забрала Сашу из школы – Оля работала до шести, а свекровь с утра уехала по магазинам за подарками. Мы шли по двору, Саша прыгала по бордюру и держалась за мой рукав. Ей семь, у неё шатается второй зуб, и она показывает его всем.
– Тёть Вер, а ты правда не летишь?
– Правда.
– А бабушка сказала, чтобы я при тёте Люде не говорила «тётя Вера».
– А как говорить?
– «Костина хозяйка», – Саша засмеялась, потому что ей понравилось слово. – Она говорит, так смешнее и правильнее.
Бордюр закончился, и Саша тут же спрыгнула и побежала к подъезду, а я осталась стоять.
Внутри ничего не оборвалось. Наоборот – стало очень ясно и очень тихо, как в боксе зимой, когда выключишь вытяжку. Я стояла, смотрела на железную дверь подъезда и знала совершенно точно, что я сделаю и во сколько.
Оттуда я сразу поехала в то самое помещение – подписала договор, оплата в течение трёх дней. Вечером я молча помогла свекрови застегнуть второй чемодан. Костя выставил будильник на пять пятнадцать. Такси было заказано на пять сорок.
Я проснулась раньше будильника и лежала с закрытыми глазами, пока они собирались. Хлопнула дверь. Я подошла к окну и увидела, как отъезжает белая машина.
В шесть двенадцать я села за стол на кухне и открыла банковское приложение.
Первое. Перевод Косте по номеру телефона – двести восемьдесят восемь тысяч рублей. Ровно его доля: восемь тысяч, умноженные на тридцать шесть месяцев. Следом отправила ему скрин моей заметки, которую я вела три года, – тридцать шесть строк, дата, сумма, кто внёс. И одну фразу: «Это твоё, до рубля. Остальное моё».
Второе. Закрыла накопительный счёт. На нём осталось шестьсот сорок восемь тысяч – восемнадцать тысяч на тридцать шесть месяцев, я эту цифру знала наизусть задолго до того утра.
Третье. Отправила двести сорок восемь тысяч по реквизитам из договора: три месяца аренды вперёд и залог, шестьдесят две тысячи умножить на четыре. Помещение с вытяжкой и нормальным светом, то самое объявление, которое свекровь назвала бабьей блажью.
И четвёртое.
Я открыла семейный чат на тридцать четыре человека, прикрепила две минуты записи с камеры и скрин таблицы взносов. Подписала коротко: «Чтобы никто не пересказывал своими словами».
Нажала отправить в шесть двадцать девять.
Потом я отложила телефон экраном вниз и пошла ставить чайник.
Минут пять в квартире было абсолютно тихо. Буся пришла, села у моей ноги и уставилась требовательно – ей пора было капать лекарство. Я ведь и в то утро сделала всё как обычно: накапала, придержала ей морду, погладила по тёплому лбу. Руки не дрожали. Я даже удивилась, до чего спокойные у меня руки.
Потом телефон на столе начал вибрировать и уже не останавливался.
Я его не брала. Я заварила чай, села у окна и смотрела, как во дворе дворник сгребает листья в мокрую кучу. За стеной у соседей играло радио. Было без четверти семь утра, и впереди у меня был целый день, в котором никому ничего не надо было переводить.
Костя позвонил в семь ноль пять, уже из аэропорта.
– Ты чего натворила, – сказал он не вопросом.
– Я вернула тебе твоё.
– Мать в истерике. Люда ей звонит. Тёть Валя звонит. Вера, зачем в чат-то?
– Чтобы твоя мать не рассказала тридцати четырём людям другую версию, – сказала я. – Она уже начала.
– Деньги-то общие, Вер. Любой юрист скажет: пополам.
– Скажет, – согласилась я. – Только делить их будет уже не твоя мать.
Он тяжело дышал в трубку. Где-то за ним объявляли посадку.
– Мы улетаем, – сказал он наконец.
– Я знаю. Хорошего отдыха, Кость.
И отключилась первой.
***
Прошло два месяца.
Мастерская работает. Вытяжка гудит так, что зимой не стынет клей, и я больше не грею руки над обогревателем перед тонкой работой. Комод Эльвиры Сергеевны давно стоит у неё дома, и она прислала снимок: на крышке ваза и портрет бабушки. Буся спит под верстаком, на старом ватнике, и приступов не было уже семь недель.
Свекровь мне не звонит. Ни разу с того утра. Костя вернулся из поездки на пять дней раньше срока, живёт дома, к матери в Камышин ездит один и возвращается молчаливый. Из тех двухсот восьмидесяти восьми он потратил меньше половины: яхту отменили, отель поменяли на подешевле. Остальное так и лежит у него на карте, и я не спрашиваю.
Чат на тридцать четыре человека раскололся. Половина родни со мной не здоровается, хотя раньше эти же люди звонили мне то за советом, то починить стул – я ведь им годами что-нибудь да чинила. Дядя Гена вышел из чата вообще. А двоюродная сестра Кости написала мне лично, прислала контакт хорошего поставщика шпона и одну строчку: «Я эту запись три раза слушала».
Свекровь всем рассказывает свою версию. Что невестка тайно снимала её на камеру и выставила пожилого человека на позор перед всей роднёй. Про пятнадцать тысяч четыреста, про счёт за комод и про список, где я значилась между квартирой и собакой, в её версии ничего нет. Тёть Валя написала мне, что за такую рассылку есть статья. Может, и есть.
И знаете, я ведь до сих пор слышу иногда тот её смех из динамика. Только теперь он мне не жжёт уши. Он просто напоминает, сколько лет я платила за право называться близкой.
Перегнула я тогда, разослав запись всей родне, – или права была?
