– Я не разрешаю продавать дом, пока сама не увижу договор, – сказала я и положила ручку на стол.
Олег посмотрел на ручку так, будто она его укусила. Покупатель, крупный мужчина в светлой куртке, перестал улыбаться и слегка отодвинул от себя чашку с чаем, который я же ему и налила.
– Ира, – медленно произнёс муж. – Мы это обсуждали. Станислав Викторович приехал из города. Люди время тратят.
– Вот пусть договор и оставят. Я прочитаю.
Станислав Викторович пожал плечами, достал из кожаной папки несколько скреплённых листов и положил передо мной. Сказал, что это только проект, что основной вариант будет у нотариуса в четверг, что там всё то же самое, стандартное. Слово «стандартное» он повторил дважды. Потом вежливо попрощался, и я слышала, как во дворе хлопнула дверь его машины, а Олег пошёл проводить его до калитки и стоял там минут десять, наклонившись к открытому окну.
Дом, о котором шла речь, стоял на краю посёлка под Костромой, в сорока минутах от города. Бревенчатый, обшитый вагонкой, с верандой и яблонями, которые я сажала сама. Купила я его четырнадцать лет назад, на деньги от продажи родительской двушки, когда мамы не стало, а отец переехал к сестре в Ярославль. Олега тогда в моей жизни ещё не было. Мы познакомились через три года, поженились через четыре, и он пришёл сюда уже в готовый дом, с одним чемоданом и коробкой инструментов.
В выписке из ЕГРН собственник был один. Я. И подписывать договор, соответственно, тоже должна была я.
Вот почему весь последний месяц Олег со мной был особенно ласков.
Началось всё в конце февраля. Он вернулся из города поздно, сел за стол, не снимая свитера, и долго крутил в пальцах солонку.
– Ир, давай честно. Нам тут тяжело. Дорога, котёл жрёт, крыша через год потечёт. Мама одна в городе, ей шестьдесят девять, давление. Продадим дом, купим трёшку возле неё. Ты на работу будешь ездить десять минут, а не час.
Про работу он был прав. Я работаю в районной аптеке, в городе, и каждое утро в половине седьмого завожу свою старую «Ладу». Зимой это отдельное удовольствие. Про маму его тоже вроде бы всё правильно. Тамара Петровна действительно жила одна и звонила сыну по три раза в день.
Но я сказала, что подумаю. Мне было жалко яблонь.
Через неделю Тамара Петровна приехала сама. Без звонка, на такси, с пакетом пирожков с капустой. Прошлась по комнатам, потрогала подоконник, сказала, что дерево уже серое, и села напротив меня на кухне.
– Ирочка, ты пойми. Мужик в деревне киснет. Ему в город надо, к людям. Он же у меня мастер, руки золотые, а тут что? Мастерская его в городе, а он туда-сюда мотается. Ты же не хочешь, чтобы он у тебя спился от тоски?
– Он не пьёт, Тамара Петровна.
– Пока не пьёт, – многозначительно сказала она и придвинула ко мне пирожки.
Я тогда подумала, что это обычная свекровь, которая хочет сына поближе. Неприятно, но понятно. Мало ли кто чего хочет.
А в середине марта Олег сообщил, что покупатель нашёлся.
– Уже? Ты же объявление даже не давал.
– Через знакомых. Мужик надёжный, ищет дом для семьи. Пять миллионов четыреста. Ир, это хорошая цена, тут больше никто не даст.
Цена действительно была хорошая. Соседский дом, побольше нашего, год продавали за четыре с половиной. Меня это тогда даже обрадовало, и только где-то на краю мысли мелькнуло: откуда у знакомых знакомых такие деньги на дом в нашем посёлке?
Станислав Викторович приехал смотреть дом в первую субботу апреля. Я ждала, что он будет ходить, заглядывать в подпол, стучать по стенам, спрашивать про фундамент. Покупатели всегда так делают. Этот прошёл по дому за пятнадцать минут. Зашёл в котельную, не спросив, где она, и сразу потянулся к вентилю, который у нас туговат и открывается только в одну сторону, с поворотом.
– Вы у нас раньше бывали? – спросила я.
– Нет, – сказал он. – Просто котлы у всех одинаковые.
Олег стоял в дверях и смотрел в пол.
Вечером того же дня муж сказал, что взял задаток. Сто тысяч. Наличными.
– Как взял? Без меня?
– А что тут такого? Чтобы человек не соскочил. Деньги у меня, в целости. Ир, ну не начинай. Я для нас стараюсь.
Я попросила показать расписку. Он сказал, что расписку писал сам Станислав, а у него только фотография в телефоне, и телефон сейчас сел. Фотографию я так и не увидела.
Всё это я вспомнила в тот вечер, когда осталась одна на кухне с договором. Олег ушёл в баню, громко сказав, что у него от моих фокусов голова болит. Я надела очки и начала читать.
Предмет договора. Адрес. Кадастровый номер, я сверила по выписке, совпадал. Площадь дома, площадь участка. Цена: пять миллионов четыреста тысяч рублей. Всё как говорили.
Пункт 2.3 я прочитала три раза.
«Расчёт между сторонами произведён полностью до подписания настоящего договора. Продавец подтверждает получение денежных средств в полном объёме и претензий к покупателю не имеет».
До подписания. Полностью. Я никаких денег не получала. Ни пяти миллионов, ни ста тысяч задатка, которые лежали, по словам Олега, «в целости» неизвестно где.
Ниже шёл пункт 4.2, ещё интереснее: продавец обязуется освободить дом и сняться с регистрационного учёта в течение семи дней после подписания.
Семь дней. А квартира возле мамы, которую мы якобы должны были купить, ещё даже не была выбрана.
Когда Олег вернулся из бани, румяный и уже подобревший, я положила перед ним листы.
– Объясни мне, пожалуйста, пункт два-три.
Он прочитал. Я видела, как у него дёрнулась щека, но заговорил он спокойно.
– Ну и что? Так всегда пишут. Деньги он передаст у нотариуса, в ячейке или переводом, а в договоре пишут, что расчёт произведён. Формальность. Ты в этом не разбираешься, Ир.
– Тогда почему там написано «до подписания»?
– Потому что так быстрее регистрируют. Господи, ты как бабка на лавочке. Хочешь, у нотариуса спроси, он тебе то же самое скажет.
– А семь дней на выезд?
– Поживём у мамы, пока квартиру ищем. Что тут страшного?
Он забрал листы, аккуратно сложил их и сунул в свою сумку. Я не стала отнимать. Но пока он был в бане, я успела сфотографировать каждую страницу.
Ночью я лежала и перебирала варианты. Самый простой был такой: Олег плохо разбирается в бумагах, покупатель ушлый, а муж просто торопится, потому что устал от дороги и хочет к маме. Тогда надо просто прийти к нотариусу и потребовать исправить пункт. Второй вариант был хуже, и думать о нём мне не хотелось. Что деньги нужны самому Олегу. Что у него кто-то появился в городе и он хочет получить свою часть и уйти. Последние полгода он действительно часто задерживался в мастерской, и однажды я нашла в машине чек из кафе на двоих.
От мысли про кафе стало тошно. Я встала, выпила воды и пошла на веранду. Яблони стояли голые, в темноте они казались совсем маленькими.
Утром Тамара Петровна позвонила мне на работу. Такого раньше не бывало.
– Ирочка, ну что ты упёрлась? Олег всю ночь не спал. Человек предлагает такие деньги, а ты бумажки читаешь. Ты что, мужу не доверяешь?
– Тамара Петровна, я доверяю. Но подписываю я.
– Вот в этом твоя беда, – сказала она уже без ласки. – Всё «я» да «моё». Одиннадцать лет живёте, а у тебя всё ещё «моё». Нормальная жена так не говорит.
Я положила трубку и обслужила двух покупательниц подряд, путая сдачу. Заведующая, Людмила Сергеевна, посмотрела на меня поверх очков и ничего не сказала, только к обеду молча поставила передо мной кружку с ромашковым чаем.
После смены я поехала не домой, а в мастерскую к Олегу. Сама не знаю зачем. Наверное, проверить, есть ли там какая-нибудь женщина. Мастерская у него на окраине, в ряду гаражных боксов: он чинит ходовую, меняет масло, иногда берёт кузовной ремонт.
Ворота были закрыты. На них висел замок, а рядом, прямо на створке, скотчем был приклеен лист: «Бокс сдаётся. Звонить». И номер телефона. Не Олега.
Я стояла и смотрела на этот лист, пока из соседнего бокса не вышел пожилой мужчина в промасленной куртке.
– Вы к Олегу? Так он с февраля не работает. Съехал.
– Как съехал?
– Ну как. Оборудование вывез, подъёмник продал. Говорил, дела у него не пошли. – Мужчина вытер руки тряпкой и посмотрел на меня внимательнее. – А вы жена, что ли?
Я кивнула.
– Ну, – сказал он и явно пожалел, что вышел. – Вы у него сами спросите.
В машине я долго сидела, не заводя мотор. С февраля. Значит, два месяца он каждое утро уезжал «в мастерскую» и каждый вечер возвращался уставший. Куда? И к кому?
Домой я приехала, когда Олег уже был там. Он жарил картошку, что вообще-то делал раз в год, и включил радио.
– Где ты была? Я звонил.
– На работе задержалась.
Почему я не сказала ему про мастерскую, я тогда и сама не поняла. Просто вдруг поняла, что любой мой вопрос сейчас получит гладкий, заготовленный ответ, и больше я ничего не узнаю.
За ужином он был нежен и говорил про новую квартиру: светлую, на третьем этаже, с балконом, чтобы я могла выращивать там свою рассаду. Про нотариуса в четверг сказал между делом:
– В одиннадцать. Я отпросил тебя у Людмилы, она не против.
– Ты звонил моей заведующей?
– А что такого? Ты бы сама забыла.
На следующий день, в свой обеденный перерыв, я пошла в юридическую консультацию на Советской. Юристку звали Нина Аркадьевна, ей было, наверное, под семьдесят, и у неё были такие же очки на цепочке, как когда-то у моей мамы. Я показала ей фотографии договора на телефоне.
Она листала долго, увеличивая пальцами то один пункт, то другой.
– Кто готовил проект?
– Покупатель принёс.
– Если вы подпишете это в таком виде, – сказала она спокойно, – вы подтвердите, что пять миллионов четыреста получили. А потом доказать, что не получили, будет очень трудно. Бумага с вашей подписью против ваших слов. Такое пишут, когда расчёт действительно был заранее или когда деньги продавцу вообще не собираются платить. Вы деньги получали?
– Нет.
– Муж получал?
Я хотела сказать «задаток», но осеклась.
– Я не знаю.
Нина Аркадьевна сняла очки и дала им повиснуть на цепочке.
– Покупателя как зовут? Полностью.
Я продиктовала: Станислав Викторович Гриднев, фамилия была в договоре. Она повернула к себе монитор, что-то набрала, подождала, пока загрузится сайт, и позвала меня встать рядом.
На экране была карточка дела районного суда. Истец: Гриднев Станислав Викторович. Ответчик: Олег Николаевич, наша фамилия, полностью. Предмет иска: взыскание задолженности по договору займа. Сумма: три миллиона двести тысяч рублей. Дата подачи: двадцатое января. Статус: рассмотрение отложено по ходатайству сторон в связи с намерением заключить мировое соглашение.
Я смотрела на эту строчку и не могла понять, почему буквы не складываются в слова. Потом сложились.
Никакой семьи, ищущей дом, не было. Был человек, которому мой муж задолжал три миллиона двести. Был подъёмник, проданный в феврале. Была мастерская, которую он закрыл и о которой не сказал ни слова. И был мой дом, который должен был закрыть его долг, а я, подписав пункт 2.3, должна была сама подтвердить, что получила за него деньги.
– А разница? – услышала я свой голос. – Долг три двести, а цена пять четыреста.
– Тут я могу только гадать, – сказала Нина Аркадьевна. – Может, проценты и пени набежали. Может, разницу вашему мужу пообещали отдать наличными, а может, и не пообещали. Но это уже его разговор с кредитором. Вас в этом разговоре, судя по договору, не предусмотрено.
Котёл, подумала я. Вентиль, который открывается с поворотом. Станислав Викторович бывал у нас. Наверное, осенью, когда я на неделю ездила к отцу в Ярославль, а Олег оставался «присмотреть за домом». И чек из кафе на двоих, который я так мучительно ревновала, скорее всего, тоже был не про женщину.
– Что мне делать? – спросила я.
– Не подписывать, – просто сказала Нина Аркадьевна. – Дом ваш, добрачный, куплен на ваши деньги. Без вас его никто не продаст. Долги мужа по займу, если он брал его без вашего согласия и не на нужды семьи, это его долги. Только соберите всё, что сможете: как покупался дом, откуда деньги, выписку. На всякий случай.
Она распечатала мне карточку дела и выписку из суда. Я сложила листы в сумку и вышла на улицу. Светило солнце, по лужам ездили машины, у аптеки сидела бездомная собака, которую подкармливала наша санитарка. Всё было совершенно обычным, и от этого было особенно страшно.
Вечером я ничего не сказала. Я знала, что если скажу, он соврёт, а потом начнёт давить. У меня было два дня до четверга, и я хотела, чтобы эти два дня прошли тихо.
В среду, когда я вернулась с работы, в доме были Олег и Тамара Петровна. На полу в прихожей стояли три пустые картонные коробки.
– Это что?
– Мама привезла, – сказал Олег. – Начнём потихоньку паковаться. Семь дней, сама читала.
– Ирочка, я там посуду твою посмотрела, – бодро сообщила свекровь из кухни. – Половину можно выбросить, в городе такую никто не держит. Сервиз вот этот хороший, его я к себе возьму, у тебя всё равно места не будет.
Сервиз был мамин. Тот самый, который мама доставала только на Новый год.
Я подошла к столу, взяла супницу из рук свекрови и поставила обратно на полку.
– Тамара Петровна, положите, пожалуйста, всё, где было.
– Ты чего это? – Она даже не обиделась, скорее удивилась. – Я же помочь.
– Помогать не надо.
Олег вышел из комнаты.
– Ир, ты опять? Я тебя прошу, давай завтра спокойно всё подпишем, и всё. Ты же видишь, мама старается. Я стараюсь. Одна ты у нас… – Он не договорил, махнул рукой.
В ту ночь он впервые за одиннадцать лет повысил на меня голос по-настоящему. Кричал, что я его позорю перед человеком, что я держусь за эти брёвна, как за икону, что он мужик и имеет право решать, где будет жить его семья. Потом замолчал, сел на край кровати и сказал совсем другим, тихим голосом:
– Если ты завтра не подпишешь, у меня будут большие неприятности. Ты даже не представляешь, какие.
Я представляла. Лучше, чем он думал.
– Какие? – спросила я.
Он долго молчал. Потом лёг, отвернулся к стене и ответил:
– Никакие. Спи.
Это был тот момент, когда он ещё мог сказать правду сам. Я ждала этого, честно ждала. Если бы он повернулся и сказал: «Ира, я влез в долги, прости, давай думать вместе», я не знаю, что бы я сделала. Может, простила бы. Может, мы бы вместе искали выход. Но он отвернулся к стене.
Утром я встала раньше него. Достала из шкафа старую папку с документами на дом: договор купли-продажи четырнадцатилетней давности, банковскую выписку о переводе денег продавцу, договор продажи родительской двушки, мамино завещание. Сложила туда же распечатки Нины Аркадьевны. Позвонила Людмиле Сергеевне и сказала, что к обеду всё-таки выйду.
– Езжай, – сказала она. – Я вчера с твоим мужем разговаривала и мне, знаешь, его голос не понравился.
В нотариальной конторе было светло и пахло кофе из автомата. Станислав Викторович уже сидел в приёмной, листал телефон. Увидев нас, встал, пожал Олегу руку, мне кивнул. Тамара Петровна приехала следом и села рядом с сыном, поправляя на нём воротник куртки, как на школьнике.
Нотариус, молодая женщина с короткой стрижкой, пригласила нас в кабинет и разложила экземпляры договора.
– Ирина Андреевна, вы продавец. Прошу ознакомиться. Если всё верно, подписываем.
Я прочитала до пункта 2.3. Он стоял на месте, слово в слово.
– Здесь написано, что я уже получила деньги, – сказала я. – Я их не получала.
Нотариус подняла глаза на Станислава Викторовича.
– Это технический момент, – сказал он гладко. – Расчёт будет произведён сегодня, сразу после подписания. Мы с Олегом Николаевичем договорились.
– С Олегом Николаевичем, – повторила я. – А дом мой.
– Ирина Андреевна, – начала нотариус осторожно, – если расчёт ещё не произведён, пункт действительно нужно переписать. Я не могу удостоверить договор, если продавец заявляет, что денег не получала.
– Переписывайте, – быстро сказал Олег. – Какая разница. Пишите, что после.
– Не надо ничего переписывать, – сказала я.
Я открыла папку и положила на стол распечатку из суда. Сверху. Так, чтобы все видели фамилии.
– Станислав Викторович, в январе вы подали в суд на моего мужа. Займ, три миллиона двести тысяч. Дело отложено, потому что вы собираетесь заключить мировое соглашение. Я правильно понимаю, что мировое соглашение – это мой дом?
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как в приёмной гудит кофейный автомат.
Тамара Петровна первой нашла голос.
– Это что такое? Олег? Какой суд?
Олег смотрел на распечатку. Лицо у него стало не бледным, а каким-то серым, неровным, как у человека, который долго бежал и вдруг остановился.
– Мам, подожди.
– Какой займ? – Свекровь повернулась ко мне, будто это я была во всём виновата. – Ты что выдумала?
– Я ничего не выдумывала, Тамара Петровна. Это сайт районного суда. Там всё открыто.
Станислав Викторович откинулся на спинку стула и посмотрел на Олега тяжело и долго.
– Ты сказал, что она в курсе, – произнёс он. – Что вы всё решили вместе.
– Он много чего сказал, – ответила я. – Мастерскую он закрыл в феврале. Подъёмник продал. Задаток в сто тысяч взял у вас наличными, а мне показать расписку не смог. Где задаток, Олег?
Олег молчал. Потом глухо сказал:
– Отдал проценты.
– Кому?
Он кивнул на Станислава Викторовича. Тот усмехнулся и развёл руками, и я вдруг поняла, что сто тысяч задатка были просто бумажкой, которую один мужчина написал другому, чтобы третий человек, то есть я, поверила, что сделка настоящая.
Нотариус сложила экземпляры договора стопкой и отодвинула на край стола.
– Я прошу прощения, – сказала она очень ровно. – В таких обстоятельствах я сделку удостоверять не буду. Ирина Андреевна, если вы захотите, можете позже продать объект на других условиях. Сегодня нет.
– Сегодня нет и потом нет, – сказала я. – Я ничего продавать не буду.
Я закрыла папку и встала.
Станислав Викторович ушёл первым, бросив Олегу на ходу, что суд возобновят на следующей неделе и никакого мирового больше не будет. Тамара Петровна вышла за ним, прижав сумку к груди, и уже в коридоре начала звонить кому-то, кажется, своей сестре. Олег остался сидеть.
– Ир, – сказал он, не поднимая глаз. – Я хотел отыграть. Я взял у него деньги в позапрошлом году, на оборудование, на покраску. Думал, раскручусь. Не раскрутился. Проценты капали. Он сказал, что дом его устроит. Я думал, ты не будешь вчитываться. Ты же никогда не вчитываешься.
– А разница? Пять четыреста минус три двести?
Он наконец посмотрел на меня.
– Он обещал отдать мне наличными. Миллион. Остальное проценты.
– Тебе, – сказала я. – Не мне. И не нам.
Он ничего не ответил.
Домой я вернулась одна. Олег уехал с матерью. Три пустые коробки стояли в прихожей, и я вдруг поняла, что они пригодятся.
Вещи его я собирала два вечера. Не выбрасывала, не рвала, не резала рукава, как любят в кино. Просто складывала: рубашки, свитера, инструменты, которые он когда-то принёс в одной коробке, а за одиннадцать лет накопил на целый угол сарая. В пятницу позвонила ему и сказала, что вещи на веранде, пусть приедет, когда удобно. Он приехал с другом на «Газели», грузил молча и только в самом конце, у калитки, спросил:
– Ты правда разводиться будешь?
– Правда.
– А если я долг закрою?
– Закрывай, Олег. Это же твой долг.
Заявление на развод я подала через Госуслуги в понедельник. По совету Нины Аркадьевны отдельно написала в суд заявление о том, что о займе ничего не знала и в семейный бюджет эти деньги не поступали. Она помогла мне всё оформить и взяла за это две с половиной тысячи, хотя я видела, что работы там было больше.
Суд по иску Гриднева возобновили в мае. Олегу присудили всю сумму с процентами. Тамара Петровна, как мне потом рассказала общая знакомая, продала свою гаражную стоянку и дачный участок, чтобы закрыть хотя бы часть. Олег живёт у неё, в той самой квартире возле которой он обещал мне светлую трёшку с балконом. Работает, говорят, у кого-то по найму, на шиномонтаже.
Мне свекровь позвонила один раз, в начале лета.
– Могла бы и помочь, – сказала она. – Всё-таки одиннадцать лет. Дом-то у тебя остался.
– Остался, – согласилась я. – Потому что я его прочитала.
Она не поняла, о чём я, и повесила трубку.
В июне зацвели яблони. Я стояла на веранде в старой кофте с кружкой кофе, смотрела, как по белым веткам ползают пчёлы, и думала, что вентиль в котельной надо бы наконец поменять. Чтобы открывался легко, в любую сторону. И чтобы никто, кроме меня, не знал, где он.
В сентябре я обшила веранду новой вагонкой. Сама выбрала, сама заплатила, сама проверила договор с бригадой. Все четыре страницы, до последнего пункта.
Иногда самое смелое, что может сделать женщина, это не спешить подписывать.
