— Убрала за мной? А теперь пошла вон, глаза бы мои тебя не видели, — хриплый голос Антонины Васильевны ударил в спину.
Я замерла в дверях. В руках дрожал пластиковый таз с мыльной водой. На дне плавала серая губка.
— Ты глухая? — снова каркнула свекровь со своей ортопедической кровати. — Димке вечером скажу, что ты мне суп пересолила. Травить меня вздумала.
Таз выскользнул из рук. Вода с плеском ударилась о дешевый линолеум. Лужа быстро поползла к плинтусу.
— Руки-крюки! — радостно зашипела старуха. — Вся в свою мамашу-алкоголичку.
Я молча взяла половую тряпку. Опустилась на колени. Стала собирать грязную пену.
14 лет брака. И все эти годы я была для неё пустым местом. «Голодранка», «приживалка», «Ксюшка-дурочка». А теперь эта гордая женщина лежала в памперсах. Восемь месяцев назад у неё случился инсульт.
Левую сторону парализовало. И кто остался рядом? Не любимый сыночек Димочка. И не обожаемая доченька Светочка. Рядом оказалась я.
— Воду вытри насухо, — командовала Антонина. — А то Димочка придет, поскользнется. Из-за тебя, дряни, ногу сломает.
— Вытерла, Антонина Васильевна, — глухо ответила я.
— И памперс мне поменяй. Жмёт.
Я стиснула зубы. За неделю уходило 24 взрослых подгузника. Пачка стоила больше двух тысяч рублей. Я покупала их со своей зарплаты кассира. Мои 45 тысяч таяли мгновенно.
— Я час назад меняла, — сказала я, поднимаясь с колен.
— А я сказала, еще раз поменяй! — она стукнула здоровой правой рукой по бортику кровати. — Имею право!
Я подошла к кровати. Резко стянула с неё одеяло.
— Холодно! — взвизгнула свекровь.
— Потерпите.
Я перевернула её грузное тело. Запах камфоры и застоялой мочи ударил в нос. Глаза заслезились. Я машинально выполняла грязную работу. Обтирала кожу лосьоном. Сыпала тальк.
— Не так трешь! — шипела Антонина. — Как лошадь скребешь.
— Зато пролежней нет, — сухо бросила я.
Я застегнула липучки. Накрыла старуху одеялом.
— Поесть принеси, — приказала она. — И компот подогрей. Не ледяной, как вчера.
Я вышла на кухню. Включила чайник. Прислонилась лбом к холодному стеклу окна. На улице шел мелкий ноябрьский дождь.
Хлопнула входная дверь. В прихожей тяжело застучали ботинки.
— Оксан, есть что жрать? — раздался голос мужа.
Димка прошел на кухню. Не разуваясь. Мокрые следы остались на чистой плитке.
— Разуйся, — устало сказала я.
— Я устал, Ксюх. На работе завал, — он плюхнулся на табуретку. — Мать как?
— Как всегда. Орет.
— Ну, ты потерпи. Ей тяжело.
Он потянулся к тарелке с хлебом. Откусил большой кусок.
— Дим, нам нужны деньги на сиделку, — я повернулась к нему. — Хотя бы на два дня в неделю. Я больше не вывожу.
— Какие деньги, Оксаночка? — Димка закатил глаза. — У меня кредит за машину. И Свете надо помогать.
— Свете? — я усмехнулась. — Твоей сестре тридцать два года. Она здоровая лошадь.
— Не смей так про сестру! — рявкнул он. Крошки полетели изо рта на стол. — Она одна ребенка тянет.
— А мы тянем твою мать! — я повысила голос. — Она ни копейки не дает. Пенсия уходит на её дорогие таблетки. Подгузники покупаю я!
— Это твой долг, как невестки, — отрезал Дима. — Всё, закрой тему. Налей суп.
Я налила ему борщ. Громко поставила тарелку на стол. Ложка звякнула о край.
— Хлеба отрежь, — буркнул он, глядя в телефон.
Я отрезала хлеб. Пошла в комнату Антонины. Принесла ей тарелку жидкой каши.
— Опять эти помои? — свекровь брезгливо сморщила нос.
— Ешьте.
Я начала кормить её с ложки. Она нарочно выплевывала кашу на подбородок. Я вытирала салфеткой. Внутри росла глухая пустота.
— Завтра Светочка придет, — вдруг гордо заявила старуха. — Пирогов испеки.
— Света? — я удивилась. Сестра мужа не появлялась здесь все восемь месяцев.
— Да. По делу придет. Тебя это не касается.
Я молча докормила её. Вышла из комнаты.
Ночью я не могла уснуть. Дима храпел рядом, отвернувшись к стене. Спина ныла от постоянного таскания тяжелого тела свекрови.
Я встала попить воды. Прошла мимо комнаты Антонины. Дверь была приоткрыта. Горел ночник.
Свекровь спала. Её рот был приоткрыт. Из-под подушки торчал краешек синей папки.
Я замерла. Этой папки здесь не было вечером. Я точно знала. Я перестилала постель.
Оглянулась на коридор. Тихо. На цыпочках вошла в комнату. Затаила дыхание.
Осторожно потянула папку на себя. Антонина Васильевна громко всхрапнула, но не проснулась.
Я вытащила пластиковую папку. Вышла в коридор. Закрыла дверь. Проскользнула на кухню.
Включила настольную лампу над плитой. Открыла папку. Внутри лежали бумаги. Свежие, хрустящие листы.
Я начала читать. Глаза заскользили по казенным строкам.
«Договор дарения квартиры».
Я моргнула. Потерла глаза. Перечитала снова.
Дарственная на эту самую трехкомнатную квартиру. Ту самую, где мы сейчас жили. Ту, ради которой я 14 лет терпела унижения, надеясь, что она достанется Диме.
«Даритель: Антонина Васильевна».
«Одаряемый: Светлана Васильевна».
Дата: три дня назад.
Я вцепилась в бумагу. Три дня назад? Вторник. Я была на сутках в магазине. Дима сказал, что посидит с матерью сам. Значит, он вызвал нотариуса на дом.
Я перевернула страницу. В файле лежал еще один документ. Выписка из банка.
Счет Антонины Васильевны. На счету было 3 500 000 рублей. Три с половиной миллиона. Откуда? Дача. Она продала старую дачу в начале года. Дима говорил, что деньги ушли на покрытие долгов отца.
Я посмотрела на последнюю операцию. Перевод. Вся сумма под ноль.
Получатель: Дмитрий Васильевич. Мой муж.
Дата: месяц назад.
Воздух застрял в горле. Я схватилась за край столешницы. Металл холодил пальцы.
Три с половиной миллиона на его личном счету. Квартира переписана на Светку.
А я покупала подгузники за две тысячи рублей. Считала копейки до зарплаты. Мыла задницу женщине, которая оставила меня и моих детей ни с чем.
Мой телефон лежал на столе. Я разблокировала экран. Нашла номер Светы. Нажала на профиль.
Открыла переписку с ней. Мы не общались с февраля.
Я вспомнила, что Дима постоянно сидит в телефоне. Оставил его в прихожей в куртке.
Я скользнула в прихожую. Залезла в карман его пальто. Вытащила аппарат. Пин-код я знала — год нашего брака. Какая ирония.
Открыла WhatsApp. Чат «Сеструха».
Ну что, нотариус всё оформил? — 14:20
Да, мама подписала. — 14:25
Эта дура ничего не заподозрила? — 14:30
Оксанка-то? Не, она на работе была. Пусть моет дальше. Мама сказала, пока Оксанка бесплатная сиделка, пусть тут живет. Потом вышвырнем. — 14:32
Телефон дрогнул в моей руке.
«Бесплатная сиделка».
«Вышвырнем».
Я медленно положила телефон мужа обратно в карман. Вернулась на кухню. Аккуратно сложила бумаги в папку.
Гнев не был горячим. Он был ледяным. Как вода в проруби. У меня перестали трястись руки. Спина выпрямилась.
Я отнесла папку обратно в комнату свекрови. Аккуратно засунула под подушку. Антонина чмокнула губами во сне.
Вернулась в спальню. Дима все так же храпел.
Я достала с антресолей большой дорожный чемодан.
Утром будет суд.
Восемь утра. Серое небо давило на окна.
Я гремела на кухне кастрюлями. Дима выполз из спальни, почесывая живот.
— Ксюх, кофе сделай, — зевнул он.
— Сам сделай, — я стояла у окна, скрестив руки на груди.
Он остановился на полпути к холодильнику. Уставился на меня красными со сна глазами.
— Ты че с утра борзая такая? — он нахмурился. — Мать уже орет, иди меняй памперс.
— Пусть Светка меняет.
Дима побледнел. Пятна проступили на его щеках.
— Чего? Света при чем тут?
Я подошла к столу. Достала из кармана халата распечатку из банковского приложения мужа. Ночью я переслала себе его выписку и распечатала на старом принтере.
Бросила листок на стол.
— Три миллиона пятьсот тысяч рублей, — чеканя каждое слово, сказала я. — На твоем счету, Димочка. А квартиру мы подарили Светочке. Я ничего не путаю?
Дима открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он был похож на выброшенную на берег рыбу.
— Оксан… ты не так поняла. Это деньги матери. Она просила сохранить.
— Сохранить? От кого? От жены, которая восемь месяцев выгребает её дерьмо?
Из соседней комнаты раздался пронзительный крик.
— Оксанка! Неси судно! Быстро! Я сейчас всё постельное обгажу!
Дима дернулся.
— Иди, мать зовет, — неуверенно сказал он.
— Сам иди, — я сняла халат. Под ним были джинсы и свитер.
— В смысле? — Дима попятился. — Я не умею! Это женское дело!
— Учись.
Я прошла мимо него в коридор. Мой чемодан стоял у двери. Собранный. Увесистый.
— Ты куда собралась? — голос Димы дрогнул. Он наконец понял.
— К себе в коммуналку, — я взяла куртку с вешалки. — Которую сдавала всё это время. Жильцы съехали вчера.
— Оксанка! Воды! — надрывалась Антонина Васильевна. Скрипела кровать.
Я открыла шкаф-купе в прихожей. Там лежали упаковки подгузников. Пеленки. Влажные салфетки. Дорогие кремы от пролежней.
Я достала большой черный мусорный пакет. Начала методично сбрасывать туда всё это добро.
— Ты что делаешь? — заорал Дима, подбегая ко мне. — Это для мамы!
— Это куплено на мои деньги, — я спокойно оттолкнула его руку. Завязала пакет узлом. — Твои три миллиона на счету. Вот пойдешь в аптеку и купишь. А это мое.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул муж. Он попытался выхватить мешок.
Я резко обернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Только тронь. Я устрою такой скандал на весь подъезд, что соседи полицию вызовут.
Дима отшатнулся. В его глазах мелькнул настоящий страх.
Я взяла чемодан. Взяла мешок с подгузниками. Подошла к двери спальни свекрови.
Она лежала, багровея от натуги.
— Ты где ходишь, тварь?! — зарычала старуха, увидев меня. — Я уже всё сделала под себя! Убирай немедленно!
— Антонина Васильевна, — я улыбнулась. Холодно и широко. — Я больше здесь не работаю. Сиделка уволилась.
— Что? — старуха осеклась.
— Вы же подарили квартиру Светочке? — я шагнула в комнату. — А денежки отдали Димочке. Вот пусть собственница квартиры и моет вам задницу.
— Ты… ты не смеешь! Ты обязана! — Антонина Васильевна забилась на кровати. Левая сторона оставалась неподвижной. Правой она яростно колотила по матрасу.
Я подошла к розетке. Выдернула шнур противопролежневого матраса. Того самого, японского, за тридцать тысяч. Который я купила в кредит.
— Что ты делаешь?! — закричала свекровь. Воздух с шипением начал выходить из ячеек матраса.
— Забираю своё имущество, — я открыла клапан сброса давления. Матрас сдулся за десять секунд, превратившись в тонкую тряпку. Свекровь провалилась на жесткие пружины старой кровати.
— Ай! Больно! Димка! — завопила старуха.
— Оставь матрас, дура! — Дима влетел в комнату.
Я вытащила сдутый пластик из-под Антонины. Она беспомощно барахталась на голых простынях, перемазанная собственными испражнениями. Запах мгновенно заполнил комнату.
Я сунула матрас под мышку.
— Ключи на тумбочке, — бросила я Диме.
Я вышла в прихожую. Накинула куртку. Открыла входную дверь.
— Оксана, вернись! — кричал Дима из глубины квартиры. — Как я с ней один останусь?! У меня работа!
— Звони Свете, — я перешагнула порог.
Дверь захлопнулась.
Я стояла на улице. Дождь кончился. Вдыхала морозный воздух. В одной руке тяжелый чемодан. В другой черный мешок с памперсами. Под мышкой сдутый японский матрас.
Достала телефон. Открыла чат со Светой.
Твоя квартира. Твоя мать. Твое дерьмо. Удачи с отмыванием. — 09:15
Заблокировала номер. Затем заблокировала номер Димы.
Я вызвала такси до своей коммуналки. Закинула вещи в багажник. Села на заднее сиденье.
Таксист покосился на меня в зеркало заднего вида. Наверное, видок у меня был еще тот.
— Куда едем? — спросил он.
Я назвала адрес. Откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза. Впервые за 14 лет я чувствовала легкость. Абсолютную, звенящую пустоту, в которой больше не было чужой неблагодарности.
Говорят, я поступила бесчеловечно. Жестоко бросила больного человека на голых пружинах в луже собственных отходов. Свекровь потом попала в больницу с обострением, потому что Светочка приехала только к вечеру, а Димочка просто ушел на работу, хлопнув дверью.
Они пытались подать на меня в суд за оставление в опасности. Но юрист их развернул. Я им никто. Бывшая жена.
А вы бы остались мыть того, кто уже вычеркнул вас из своей жизни?
