Виктория дважды разогревала котлеты, а на третий раз просто выключила плиту и оставила сковородку под крышкой. Часы на микроволновке показывали без двадцати одиннадцать, когда в замке наконец заскрежетал ключ. Михаил вошел, даже не подняв головы, и бросил связку на тумбу так небрежно, что она проехала по лакированной крышке и свалилась за обувницу.
– Только не начинай, – сказал он, стаскивая ботинок о ботинок. – Я по лицу вижу, что ты сейчас начнешь.
Виктория стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Весь вечер она готовила один спокойный вопрос, без упрека: почему ты опять не написал. Ей хватило бы одного слова в мессенджере, просто «задержусь». Но Михаил уже прошел мимо нее к раковине, открыл кран на полную и стал мыть руки долго и старательно, с локтями.
– У нас аврал, Вика. Заказчик в шесть вечера прислал правки, весь отдел сидел до упора. Я думал, хоть дома выдохну, а дома опять стоят над душой.
– Я не стою над душой. Я стою на своей кухне, – она повесила полотенце на ручку духовки. – Котлеты будешь?
– Я поел.
– Где?
Михаил выключил воду и повернулся к ней, вытирая руки о брюки, хотя полотенце висело в полуметре.
– Вот, – он ткнул в ее сторону мокрым пальцем. – Вот это твое «где». Мне пятьдесят один год, а я отчитываюсь, где съел бутерброд.
Виктория наклонилась, выудила ключи из-за обувницы и повертела их в руке. На кольце болтался брелок из Анапы, купленный семь лет назад, в тот последний отпуск, когда они еще ездили куда-то вдвоем. Она положила связку обратно на тумбу, аккуратно, бородками вниз.
– Миша, дело давно не в одной задержке, – тихо сказала она. – Ты уже месяцев пять приходишь вот так. Я звоню, ты сбрасываешь. Я пишу, ты читаешь и молчишь, я же вижу эти две галочки.
Он посмотрел на нее с усталым любопытством, с каким смотрят на соседку, которая в третий раз за неделю жалуется на шум. Потом сел на табуретку и стал стягивать носки.
– Хочешь правду? Если я задерживаюсь, значит, ты сама виновата. Рядом с тобой невозможно расслабиться, понимаешь? Я на работе больше отдыхаю, чем дома. Прихожу, а тут лицо, вопросы, котлеты эти по три раза разогретые. Меня от одного запаха уже мутит.
Он скомкал носки и швырнул их в сторону ванной, к стиральной машине, но промахнулся. Виктория смотрела на серый комок у порога и ждала, что сейчас поднимется привычное: может, он прав, может, я и правда пережимаю, надо было обнять и промолчать. Так бывало после каждого подобного разговора, и каждый раз она первой шла мириться, стучалась к нему в комнату с чаем и печеньем. Сейчас она подошла к плите, сняла крышку и вытряхнула котлеты в мусорное ведро, все шесть, вместе с подливкой.
– Ты что творишь? – Михаил привстал с табуретки.
– Тебя же от запаха мутит, – сказала Виктория и закрыла ведро ногой. – Больше не будет.
Утром Михаил вел себя так, словно вечером ничего не случилось. Он насвистывал в ванной, долго брился и сквозь дверь ругался на порез. Свой планшет он оставил на кухонном столе, на зарядке, экраном вверх.
Виктория резала сыр для бутербродов, когда экран вспыхнул. Уведомление из банка висело крупно, на пол-экрана, и прочитать его можно было даже не наклоняясь: «Перевод 38 000 ₽. Сообщение: аренда, октябрь, Лесозаводская 14». Нож так и остановился посреди куска сыра. Их собственную квартиру они снимали у Тамары Ильиничны с третьего этажа за тридцать одну тысячу и платили всегда наличными, двадцатого числа, потому что Тамара Ильинична переводам не доверяла и каждый раз пересчитывала купюры прямо в прихожей. А Лесозаводская была на другом конце города, за рекой, куда даже метро не дотянули, и ехать туда приходилось маршруткой от конечной.
Она вытерла пальцы о фартук и коснулась экрана. Пароль у Михаила был все тот же, код от домофона в их первой квартире на Гагарина. Приложение открылось сразу, и Виктория пролистала историю вниз, потом еще ниже. Тридцать восемь тысяч в октябре, тридцать восемь в сентябре, в августе, в июле. Она загибала пальцы на левой руке, пока не кончились все пять, и загнула шестой на правой. Первый платеж ушел в апреле, с припиской «аренда + залог», и сумма там была вдвое больше.
– Это что? – спросила она, когда Михаил появился в дверях, и развернула планшет экраном к нему.
Он стоял в одном полотенце, с клочком туалетной бумаги на подбородке. Глянул на экран, потом на нее, и даже бровь у него не дрогнула.
– Это по работе.
– Ты по работе платишь за чью-то квартиру? Со своей карты?
– Вика, у нас объект на Лесозаводской, там монтаж до весны. Людям надо где-то жить, не ездить же им каждый день через весь город. Компания мне потом компенсирует, я сдаю чеки в бухгалтерию, – он забрал планшет у нее из рук и захлопнул чехол. – А ты зачем в мой банк полезла?
– Оно само выскочило.
– Само выскочило, а потом само пароль набрало, – Михаил хмыкнул и ушел в комнату одеваться.
Весь выходной планшет таскался за ним следом: на диван, на балкон, где Михаил курил, хотя бросил три года назад, даже в туалет. Вечером, когда он уснул перед телевизором, Виктория дотянулась до планшета на подлокотнике и ввела знакомые цифры. Экран мелко дернулся и выдал: неверный код.
Через четыре дня Михаил снова не пришел к ужину. В половине девятого Виктория машинально взяла телефон, открыла его контакт и подержала палец над зеленой трубкой. Потом перевернула телефон экраном вниз и положила на холодильник, повыше, чтобы не тянуться. В пятницу у машины заканчивалась страховка, а в понедельник Михаил сказал, что опять ничего не успевает, и попросил ее заехать к агенту самой.
Документы на машину муж держал в нижнем ящике шкафа, в синей пластиковой папке на кнопке. Виктория туда почти не заглядывала, ящик был его, как и вся эта бумажная часть их жизни: квитанции, гарантийные талоны, какие-то распечатки с работы. Она села на пол, вытряхнула папку себе на колени и стала перебирать. Свидетельство о регистрации нашлось сразу, старый полис тоже, а под ними лежала скрепленная степлером стопка листов, сложенная пополам, чтобы не торчала.
«Договор найма жилого помещения». Квартира номер восемьдесят семь, Лесозаводская, четырнадцать, однокомнатная, тридцать четыре квадратных метра. Нанимателем значился Михаил Андреевич Белов, срок найма двенадцать месяцев, с первого апреля по тридцать первое марта. Внизу каждой страницы стояла его подпись, размашистая, с длинным хвостом, которой он расписывался и в их свидетельстве о браке. Виктория листала медленно, слюнявя палец, как в детстве листала тетрадки, и на последней странице увидела приложение номер два. Там был короткий список, озаглавленный «Лица, имеющие право пользования помещением совместно с нанимателем». В списке стояла всего одна строчка: Воронцова Алина Сергеевна.
Виктория перечитала эту строчку раз пять, водя по ней ногтем, пока бумага не залоснилась. Фамилия цеплялась за что-то знакомое, где-то она ее уже видела. Она поднялась с пола, у нее хрустнуло колено, и пошла к ноутбуку, оставив документы на машину рассыпанными по ковру.
Страницу компании мужа она нашла за минуту. Там был альбом «Летний выезд», сорок с лишним фотографий: шашлыки, пейнтбол, люди в одинаковых зеленых футболках с логотипом. Михаил попадался на каждой третьей, загорелый, в кепке козырьком назад, которую дома ни разу не надевал. На двенадцатой фотографии рядом с ним стояла светловолосая девушка лет тридцати с бумажным стаканом в руке, и под фото была подпись с отметками: Михаил Белов, Алина Воронцова. Девушка смеялась, запрокинув голову, а Михаил смотрел на нее сверху и держал ее второй стакан, пока она поправляла волосы.
Виктория вспомнила, как в мае он жаловался за ужином, накладывая себе вторую порцию гречки:
– Взяли новенькую, Воронцову, а она ничего не умеет. Теперь я с ней сижу, как нянька, объясняю, где какие документы.
Тогда она даже пожалела его и сказала, что молодых всегда так, их надо учить. Сейчас она увеличила фотографию до того, что лица распались на квадраты, и закрыла ноутбук. Потом вернулась к шкафу, сфотографировала на телефон каждую страницу договора, с обеих сторон, и только приложение номер два сняла три раза, потому что сначала смазала. Документы на машину она сложила обратно в синюю папку, а договор положила на кухонный стол, посередине, и придавила своими ключами с анапским брелоком, чтобы листы не сдуло сквозняком из форточки.
Без четверти двенадцать телефон на холодильнике завибрировал, Виктория не встала.
Михаил пришел домой только в половине первого. Он был в хорошем настроении, от него пахло улицей и чужим кондиционером для белья, сладким и цветочным, которым у них дома не пользовались. В прихожей он что-то напевал, потом заглянул на кухню.
– Ты чего не спишь? Я звонил, между прочим.
Виктория сидела за столом в домашнем халате и молча подвинула к нему договор. Михаил наклонился, прочитал первую строчку, и напев оборвался на половине. Он не стал брать бумаги в руки, только смотрел на них сверху, сунув ладони в карманы куртки, которую так и не снял.
– Ты по шкафам теперь лазишь? – спросил он наконец.
– Я страховку на машину делала. Ты сам меня попросил.
Михаил вытащил одну руку, отодвинул стул и сел, не раздеваясь. Он долго молчал, разглаживал загнутый угол договора, как будто важнее всего сейчас было, чтобы лист лежал ровно.
– Ну и что ты себе там придумала? – он поднял на нее глаза. – Алина иногда остается там ночевать, да. У нас поздние встречи с заказчиком, офис у них в двух кварталах от этого дома. Ей до Северного ехать полтора часа с пересадками, в двенадцать ночи. Что мне ее, на улице бросить? Нормальный человек бы спасибо сказал, что я о сотрудниках забочусь.
– Она и в договоре прописана, потому что ей далеко ехать?
– Так положено, Вика. Хозяйка потребовала всех вписать, кто ключами пользуется.
Виктория кивнула, взяла договор, перелистнула на страницу с суммой и положила обратно перед ним, развернув так, чтобы цифры было удобно читать.
– Тогда объясни мне одно, – сказала она ровно, не повышая голоса, и сама удивилась, как спокойно это вышло. – Если это для работы, почему ты платишь сам, со своей карты, тридцать восемь тысяч каждый месяц? Я посмотрела, никаких компенсаций тебе с апреля не приходило. И почему я узнаю об этом через полгода, из уведомления на планшете, а не от тебя за ужином?
Михаил потянулся к куртке, расстегнул молнию до середины и застегнул обратно. Потом взял ее ключи, лежавшие рядом с договором, подержал на ладони, будто взвешивал, и положил на край стола, подальше от бумаг.
***
– Ты все неправильно поняла, – сказал он наконец и посмотрел на нее так, как смотрят на ребенка, который опять пролил компот. – Я даже не знаю, с чего начать, ты же все равно перевернешь.
– Начни с денег.
– Да при чем тут деньги! – он хлопнул ладонью по договору, и ключи, лежавшие на краю, звякнули. – Вот ты всегда так. Я тебе про одно, ты мне про другое. Я сюда прихожу, как на допрос. Где был, с кем был, почему не позвонил, почему позвонил поздно. Ты мне хоть раз за этот год сказала: Миша, устал, садись, я тебе чай налью? Хоть раз?
– Я тебе котлеты три раза грела.
– Котлеты! – Михаил вскочил, стул проехал ножками по плитке и уперся в холодильник. – Вот это вся ты, Вика. Котлеты, галочки, уведомления. Ты меня сторожишь, понимаешь? Я в собственный дом идти не хочу, потому что знаю, что ты сидишь тут в халате и ждешь, к чему прицепиться. Мне домой не хочется! Если бы все двадцать четыре года так было, я бы давно ушел, а последние годы просто сил нет.
Он ходил по кухне от окна к двери, три шага туда и три обратно, и куртка шуршала на каждом повороте. Виктория смотрела, как он задевает плечом висящее полотенце и каждый раз раздраженно его поправляет. Она слушала про допросы, про ее лицо по вечерам, про то, как ее мать на юбилее сказала при всех, что Миша поправился, а Вика промолчала и не заступилась. Он вытаскивал все подряд, торопливо, как вываливают из сумки покупки, когда ищут на дне кошелек.
– Ты с ней спишь? – спросила Виктория.
Михаил остановился у раковины и включил воду, потом выключил ее, так ничего и не налив.
– Я тебе сейчас про другое говорю.
– А я тебя про это спрашиваю.
– Вот видишь, – он развел руками и посмотрел куда-то в угол, на вытяжку. – Ты меня вообще не слышишь. Я тебе полчаса объясняю, почему мне дома плохо, а ты опять за свое.
Он так и не сказал, что Алины в той квартире не бывает. Он не сказал, что между ними ничего нет, и даже не стал говорить, что она ему просто сотрудница. Виктория сложила договор пополам, по старому сгибу, и сунула в карман халата. Михаил проводил бумаги взглядом, но руку не протянул.
– Я спать, – сказал он. – Мне в восемь выезжать.
Утром он одевался быстро и уже в прихожей, на ходу застегивая часы, бросил через плечо, что сегодня будет поздно, у них сдача этапа и сидеть придется до ночи. Виктория стояла в дверях спальни и кивнула. Михаил задержался на секунду, словно ждал вопроса, но вопроса не было, и он ушел, тихо прикрыв за собой дверь.
В шесть вечера Виктория надела старую куртку, в которой ездила на дачу, взяла с полки в прихожей шапку Михаила, серую, вязаную, и натянула ее до бровей. Машину забрал муж, поэтому она доехала на метро до конечной, а там долго стояла на остановке среди людей с пакетами, пропуская одну маршрутку за другой, пока не пришла нужная, с картонкой «Лесозаводская» за лобовым стеклом. Она села у окна, держа сумку на коленях обеими руками, и всю дорогу считала остановки по навигатору в телефоне.
Дом номер четырнадцать оказался новой панельной высоткой с цветными балконами, вокруг еще торчали голые саженцы, подвязанные к кольям. Двор был заставлен машинами в два ряда. Виктория пошла вдоль парковки, будто искала нужный подъезд, и на третьей машине от фонаря остановилась. Серая «Киа» с вмятиной на заднем крыле, которую Михаил получил прошлой зимой у гипермаркета, стояла носом к детской площадке. На зеркале болталась та самая елочка-ароматизатор, которую Виктория покупала ему в августе, потому что в салоне пахло собакой после поездки с кумом на рыбалку.
Она обошла машину сзади и сфотографировала ее так, чтобы в кадр попал номер и вывеска аптеки на первом этаже с адресом. Руки на холоде слушались плохо, и первый снимок получился с ее пальцем на половину экрана. Потом она отошла за гаражи, к площадке, и встала у горки, куда почти не доставал свет от фонаря. На часах в телефоне было без двадцати восемь. Михаил полтора часа назад прислал сообщение, первое за месяц: «Сижу на сдаче, не жди». Она прочитала его тогда в маршрутке и ничего не ответила.
Минут через двадцать запищал домофон, и дверь третьего подъезда открылась. На крыльцо вышла светловолосая девушка в длинном бежевом пальто, на ходу заматывая шарф, и Виктория узнала ее сразу, по тому, как она запрокинула голову, смеясь чему-то за спиной. Следом за ней из подъезда вышел Михаил. Он был без шапки, в той же куртке, что утром, и нес в руке пакет из пекарни. Он спустился на ступеньку, догнал Алину и положил ей руку на плечо, привычно, по-хозяйски, как кладут руку на перила в своем подъезде. Наклонился и сказал ей что-то на ухо, а она толкнула его локтем и пошла к машине первой.
Виктория стояла у горки, вцепившись в холодную металлическую перекладину. Михаил открыл Алине переднюю дверь, ту самую, у которой Виктория в прошлом году отломала ручку подлокотника, когда пыталась открыть бардачок. Потом обошел машину, сел за руль, и «Киа» мигнула фарами и выехала со двора мимо гаражей, в двух метрах от нее. Виктория разглядела в салоне свет от экрана навигатора и руку Алины, которая потянулась к магнитоле.
Обратная маршрутка шла почти пустая. Водитель слушал шансон, и на каждой кочке у Виктории подпрыгивал телефон в кармане, хотя никто ей не звонил.
Михаил вернулся в первом часу, снова с запахом чужого кондиционера. Виктория сидела на кухне, уже переодетая, перед ней лежал телефон экраном вверх. Она молча развернула его к мужу. На фотографии была его машина, номер, аптека, саженец у бордюра и половина ее собственного пальца сбоку.
Михаил смотрел на экран долго, пока экран не погас. Виктория коснулась его, и фотография засветилась снова. Он сел напротив, снял куртку и повесил ее на спинку стула, впервые за все эти вечера. Потом потер шею, глядя в стол.
– Ты что, следила за мной?
– Я ездила по адресу из твоего договора. Сорок минут на маршрутке, Миша. Ты там пакет из пекарни нес.
Он помолчал еще, разглядывая свои руки. Из крана капало, и он встал, закрутил его до упора и вернулся обратно.
– С весны, – сказал он. – Даже раньше, с конца зимы. Я сам не заметил, как это все… Сначала просто задерживались вместе, потом она стала рассказывать про себя, у нее тоже все сложно. Потом стало неудобно в машине, в кафе, везде люди с работы. Ну и снял. Там просто можно было нормально посидеть, поговорить, никто не дергает.
– Поговорить, – повторила Виктория. – За тридцать восемь тысяч.
– Вика, я тебе сейчас правду говорю, ты хотела правду!
– А она знает, что я есть?
Михаил дернул плечом и ответил не сразу.
– Знает. Я ей говорил, что у нас все давно по привычке. Что мы как соседи живем, каждый в своей комнате. Что ты меня даже не замечаешь, пока я не опоздаю.
Виктория встала, подошла к шкафчику над раковиной и достала оттуда его таблетки от давления, которые каждое воскресенье раскладывала по ячейкам пластиковой коробочки, на всю неделю вперед, утро и вечер. Она поставила коробочку перед ним, так что таблетки громко стукнули в ячейках.
– По привычке, значит, – она уже не держала голос, и он сорвался вверх. – Я тебе, по привычке, четыре года таблетки раскладываю, чтобы ты не забыл! По привычке рубашки глажу, по привычке твоей матери в больницу бульон возила, когда тебе некогда было! А ты ей рассказываешь, что я тебя не замечаю?!
– Не кричи, соседи…
– Пусть слушают! Тамара Ильинична пусть слушает, ей полезно!
Михаил отодвинул коробочку от себя пальцем, к самому краю, и она повисла над полом на одной трети. Виктория смотрела на нее и не поправляла.
– Я не хотел ничего рушить, – заговорил он тише, глядя на эту коробочку. – Правда не хотел. Я просто запутался. Мне надо было понять, чего я сам хочу, понимаешь? Пожить отдельно немного, разобраться. Это не на всю жизнь, Вика. Я бы потом сам тебе сказал.
Виктория вытащила из кармана халата договор, развернула его и положила перед ним первой страницей. Она нашла пальцем нужную строчку и держала палец там, пока он не опустил глаза.
– Срок найма двенадцать месяцев, – прочитала она вслух. – С первого апреля по тридцать первое марта. Ты разбираться в себе на год вперед договор подписал, с залогом? Кто так разбирается, Миша? На неделю снимают, на месяц, посуточно, в конце концов. А ты на год.
Михаил смотрел на палец, который упирался в слово «двенадцать». Он снова потянулся к куртке на спинке стула, нащупал в кармане сигареты и вертел пачку в руках, не открывая. Виктория ждала, сколько могла. Часы на микроволновке переключились с ноль сорока семи на ноль сорок восемь, а он так ничего и не сказал. Потом встал и ушел на балкон, и через стекло было видно, как он долго не может прикурить, прикрывая огонек ладонью от ветра.
Коробочка с таблетками так и пролежала на краю стола до утра.
В субботу Виктория достала с антресолей две большие клетчатые сумки, в которых когда-то перевозили вещи на эту квартиру, и еще спортивную сумку Михаила с оторванным ремнем. Три дня он ночевал дома, на диване в большой комнате, уходил рано и приходил к девяти, как приличный, а один раз даже принес торт, который так и стоял в холодильнике нераспакованным. Виктория складывала его свитера стопкой, рубашки сворачивала рулоном, как он сам любил в командировки, носки сунула в пакет из «Пятерочки». Отдельно, в обувную коробку, положила бритву, зарядки, коробочку с таблетками, разложенными на неделю вперед, и запасные очки, которые он вечно терял.
Сумки встали в прихожей у двери, одна на другую, и задели тумбу так, что брелок из Анапы на ее ключах качнулся. Пока Виктория таскала вторую, снизу поднялась Тамара Ильинична с авоськой и остановилась на площадке у приоткрытой двери, разглядывая клетчатый бок.
– Съезжаете, что ли? – спросила она. – Мне бы хоть за месяц предупредить надо.
– Михаил съезжает, – сказала Виктория. – У него своя квартира есть, на Лесозаводской.
Тамара Ильинична поджала губы, перехватила авоську другой рукой и пошла к себе, но на своем пролете еще раз обернулась.
Михаил пришел в семь, увидел сумки и долго стоял над ними, не снимая ботинок. Потом расстегнул верхнюю, вытащил свой серый свитер, зачем-то посмотрел на него и затолкал обратно.
– Это что, все? – спросил он. – Вот так, за один день?
– Почему за один. С апреля.
– Вика, давай без этого, – он присел на край тумбы и потер колени. – Я подумал. Я откажусь от этой квартиры, позвоню хозяйке хоть завтра. Залог пропадет, да и черт с ним. С Алиной я поговорю, все закончу. Ну дай ты мне шанс, мы же двадцать четыре года, неужели это все из-за полугода?
– А дальше что? – Виктория прислонилась к стене напротив и скрестила руки. – Ты будешь опять приходить в одиннадцать, а я буду сидеть с котлетами и гадать, где ты. Сегодня объект, завтра заказчик, послезавтра сдача этапа. И каждый раз я буду сама себе объяснять, что это аврал. Я так уже пять лет себе объясняю, Миша, я устала за тебя придумывать.
– Я буду звонить.
– Ты и сегодня утром мог позвонить. И вчера мог.
Он поднялся, взялся за ручки нижней сумки и подергал, проверяя вес, как будто от этого что-то зависело. Потом посмотрел на нее, и лицо у него стало обиженным, знакомым, с поджатым подбородком, как у его матери, когда ей не уступали место в автобусе.
– Ты пойми одно, – сказал он. – Все можно было исправить. Все! Если бы ты была хоть чуть-чуть спокойнее, ничего бы этого не было, никакой квартиры. Ты сама до этого довела, Вика, ты сама.
Виктория открыла входную дверь и придержала ее ногой, чтобы не закрывалась. Михаил вытаскивал сумки на площадку по одной, громко, чтобы было слышно, как они шаркают по кафелю. Вернулся за спортивной и за обувной коробкой, остановился на пороге, будто ждал, что его сейчас окликнут.
– Ключи оставь, – сказала Виктория.
Он вытащил связку из кармана куртки и бросил ее на тумбу. Ключи проехали по лакированной крышке и свалились за обувницу, туда же, где лежали в тот вечер. Михаил посмотрел на это и сделал движение наклониться.
– Оставь, – сказала она. – Я потом достану.
Виктория закрыла дверь, повернула замок на два оборота и пошла на кухню, а его ключи так и остались лежать за обувницей.
