Половину этой поездки собирались оплатить из моей премии. А свекровь уже объясняла, что женщина должна заниматься домом, а не лезть в разговоры о деньгах.
Пётр сидел рядом. Ковырял вилкой котлету и смотрел куда угодно, только не на меня. Хотя десять минут назад, на крыльце, именно он попросил:
— Вер, ты начни про бюджет. У меня с мамой на эту тему вечно ступор.
Я ещё переспросила:
— Точно? Не хочешь сам?
— Ты же лучше с цифрами. Просто скажи, что цены выросли и надо пересмотреть раскладку.
Просто скажи. Как будто его мать когда-нибудь принимала от меня что-то просто.
Мы приехали к Алле Михайловне в субботу, к трём. Она накрыла стол как на праздник: салат оливье горкой, пирог с капустой, графин компота. Пахло сдобой и чем-то цветочным из комнаты, то ли лаванда в мешочке, то ли духи.
Алла Михайловна села во главе стола. Разложила всем по тарелкам, налила компот и только потом спросила:
— Ну, рассказывайте. Что решили по Сочи?
Пётр посмотрел на меня. Я поняла: моя очередь.
— Алла Михайловна, мы пересчитали. Отель подорожал на тридцать процентов с прошлого года. И у Пети доход просел, так что хотели обсудить, как теперь делим расходы.
Свекровь положила вилку. Медленно, аккуратно, параллельно краю тарелки.
— Вера, — сказала она тем самым голосом, каким в санатории, наверное, отчитывала горничных. — Сиди тихо, когда взрослые разговаривают.
Я не сразу поняла, что это всерьёз. Посмотрела на Петра. Он резал котлету. Нож скрипел по фарфору.
— Алла Михайловна, я не ребёнок.
— Деньги — это мужской разговор. Петя сам скажет, если нужно. Правда, Петя?
Пётр поднял глаза.
— Мам, Вера просто хотела…
— Я слышала, что она хотела. Но в этом доме я привыкла, что финансовые вопросы обсуждают мужчины. Отец твой, царствие небесное, никогда не позволял мне вмешиваться, и ничего, прожили тридцать восемь лет.
Она повернулась ко мне с улыбкой, которая означала: тема закрыта.
Я сжала салфетку под столом. Не от злости. От растерянности: как будто мне только что объяснили, что я здесь гостья, а не участник.
Пётр откашлялся.
— Мам, ну цены правда выросли. Может, обсудим?
— Обсудим. Ты и я. После ужина.
Он кивнул.
Кивнул. Просто взял и согласился, что разговор о деньгах, половина которых моя, пройдёт без меня.
Я подождала три секунды. Потом сказала спокойно, потому что на работе я веду переговоры с поставщиками, которые врут в накладных, и давно научилась не повышать голос:
— Алла Михайловна, половину поездки оплачиваю я. Из своей премии. Тридцать восемь тысяч.
Свекровь моргнула.
— При чём тут это?
— При том, что вы предлагаете обсуждать мои деньги без меня. Это как если бы я пришла к вашему бухгалтеру в санатории и сказала: вы посидите в коридоре, мы тут сами вашу зарплату распределим.
Тишина.
Компот в графине отсвечивал рыжим. За окном соседский мальчик стучал мячом об асфальт, ритмично и глухо.
— Вера, не передёргивай, — Алла Михайловна выпрямилась. — Я говорю об уважении к старшим. Ты пришла в мой дом.
— Я пришла в ваш дом обсудить общую поездку, на которую трачу свои заработанные деньги.
— Петя! — свекровь повернулась к сыну. — Скажи ей.
Пётр положил вилку.
— Вер, может, правда, я потом с мамой поговорю?
Вот оно. Потом. Без меня. Его голос звучал так, будто он извиняется перед матерью за то, что я вообще открыла рот. А ведь именно он просил меня это сделать. На крыльце. Десять минут назад.
Я посмотрела на него долго. Не с обидой, скорее с интересом, как смотришь на человека, которого знаешь пятнадцать лет и вдруг видишь заново.
— Петь, — сказала я. — Ты сам попросил меня начать этот разговор. На крыльце. Помнишь?
Он покраснел. Алла Михайловна перевела взгляд на сына.
— Что значит «попросил»?
— Мам, я просто сказал, что Вера лучше формулирует.
— Ты попросил жену говорить с матерью о деньгах вместо тебя?
В голосе свекрови зазвенело что-то новое. Не гнев на меня, а удивление, направленное на сына. Первый раз за вечер она смотрела на Петра так, будто он её подвёл.
Пётр потёр шею.
— Не «вместо». Вместе. Мы же вместе приехали.
— Вместе, — повторила я. — Но говорю я одна, а ты режешь котлету.
Алла Михайловна постучала ногтем по столу.
— Значит так. Я не собираюсь слушать ваши семейные разборки за моим столом. Поездку обсудим, когда все успокоятся. Петя, налей мне компот.
Он налил. Руки чуть дрожали, графин звякнул о стакан.
Я встала.
— Алла Михайловна, спасибо за ужин. Пирог был вкусный.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Ты куда?
— Домой. Но сначала хочу сказать одну вещь. Мои тридцать восемь тысяч в этой поездке больше не участвуют.
Пётр дёрнулся.
— Вера, подожди.
— Нет, Петь. Подожди ты. Мои деньги — взрослые. Их можно тратить, планировать, считать. А мой голос — детский, его надо придержать. Так не бывает.
Алла Михайловна сложила руки на груди.
— Никто не говорил «детский».
— Вы сказали: «сиди тихо, когда взрослые разговаривают». Мне сорок три года, Алла Михайловна.
Свекровь поджала губы. Не нашлась что ответить, и это, кажется, злило её больше всего.
Я вышла в прихожую. Сняла с крючка куртку, обулась. Пётр появился через минуту, уже в ботинках.
— Мам, мы поедем, — крикнул он в сторону кухни.
Алла Михайловна не ответила. Только звякнула посуда в раковине.
В машине Пётр завёл двигатель и сразу сказал:
— Ты могла бы помягче.
Я пристегнулась. Щёлкнул ремень.
— Мягче? Петь, ты сам попросил меня говорить. Я говорила. А ты молчал.
— Я не молчал! Я сказал маме, что цены выросли.
— После того, как она меня оборвала. И потом согласился обсуждать бюджет без меня. Мой бюджет.
Он вырулил со двора. Фонари скользили по лобовому стеклу, жёлтые пятна одно за другим.
— Ты знаешь, какая она. С ней невозможно спорить.
— Я не прошу тебя с ней спорить. Я прошу не делать вид, что ты ни при чём.
Он молчал три квартала. Я считала светофоры. На четвёртом красном он сказал:
— И что теперь? Поездка отменяется?
— Поездка не отменяется. Моя премия в ней не участвует, пока мы с тобой сами не решим, как делим расходы. Без маминого стола и без фразы «сиди тихо».
— Вер, она не со зла.
— Петь, ты попросил меня задать вопрос и спрятался за тарелку. Это тоже не со зла?
Он не ответил. Включил поворотник. Зашуршали шины по мокрому асфальту, дождь начался пока мы были внутри, а мы и не заметили.
Дома он поставил чайник. Достал две кружки, потом одну убрал обратно в шкаф, передумал и снова достал. Я села за кухонный стол, тот самый, за которым мы каждое утро пьём кофе и нормально разговариваем.
— Я не хочу ссориться, — сказал Пётр.
— Я тоже. Но молчание — это тоже решение. Ты выбрал мамину сторону.
— Я не выбирал!
— Когда она сказала «обсудим без Веры» и ты кивнул — это выбор.
Чайник щёлкнул. Пар поднялся к потолку и растаял.
Пётр сел напротив. Потёр лицо ладонями.
— Я не знаю, как с ней. Она всю жизнь такая. Отец молчал, и я молчу.
— Твой отец не просил маму говорить за него, а потом отворачивался. Или просил?
Он посмотрел на меня. В глазах было что-то похожее на стыд, но ещё не признание.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Я облажался.
Я не стала говорить «да» или «наконец-то». Налила себе чай. Пакетик покачивался в кипятке, тёмная нитка цвета свернулась кольцом.
— Мне не нужно, чтобы ты воевал с матерью, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты не прятался за меня, когда неудобно, а потом за неё, когда опасно.
Он обхватил кружку обеими руками, хотя чай был горячий.
— А поездка?
— Когда мы решим бюджет вдвоём, тогда и поездка. Не раньше.
Он кивнул. Но я видела: он думает не о Сочи. Он думает о том, что завтра мать позвонит, и надо будет что-то ей сказать. И что на этот раз спрятаться за мою спину не получится.
Мы допили чай молча. Дождь стучал по подоконнику. Обычный субботний вечер, если не считать того, что за три часа я узнала про мужа больше, чем за последние пять лет.
