Ключи от машины пролежали у меня на ладони секунды три. Стас взял их так, как берут сдачу у кассы, не глядя.
– Пешком походишь, беременным полезно, – сказал муж и сунул брелок в карман куртки.
– Мне к одиннадцати в консультацию. Это с пересадкой, – сказала я.
– Вот и прогуляешься. Врачи сами говорят: больше двигаться. – Он обувался, держась за вешалку. – На обратном пути в гараж зайди. Картошки из погреба набери.
– Сколько набирать?
– Два ведра нам. И ведро Ларисе, она вечером заедет. Не сестре же в погреб лезть.
– А мне, значит, можно, – сказала я.
– Тебе полезно, – повторил Стас и подмигнул, как будто мы договорились о чём-то смешном.
Ключ от гаража он снял со своей связки и бросил на тумбочку. Дверь хлопнула. Через минуту под окном завелась моя серая «Киа» и выехала со двора.
Я открыла шкатулку с нитками на комоде. Второй ключ от машины лежал на месте, под катушкой синих ниток. Я посмотрела на него и закрыла крышку.
В консультации меня взвесили, измерили давление и спросили, почему так отекают пальцы. Обручальное кольцо я уже неделю носила на цепочке, на руку оно не налезало.
– Много хожу, – сказала я.
– Ходить полезно, – ответила врач. – А сумки кто носит?
– Сама.
Она посмотрела на меня поверх очков. Ничего не сказала, только записала что-то в карту и подчеркнула два раза.
Гаражи стояли за школой, минут десять, если не торопиться. Я взяла сумку-тележку на двух колёсиках, с которой летом ездила на рынок.
Погреб у Стаса был глубокий, лестница железная, перекладины скользкие от сырости. Я спускалась боком, одной рукой придерживая живот, другой цепляясь за холодную стойку. Внизу пахло землёй и яблоками.
Два ведра я набрала доверху. Поднимала по одному: ставила на край, лезла следом, отдыхала. Третье ведро, Ларисино, подержала в руках и поставила пустым на нижнюю ступеньку.
До подъезда я тащила тележку полчаса. На четвёртый этаж, без лифта, поднимала вёдра по очереди, с передышкой на каждой площадке.
Вечером Стас приехал не один. Лариса вошла первой, румяная, в новом пуховике, и сразу заглянула за дверь, где стояли вёдра.
– Тась, а моё где? – спросила золовка.
– В погребе, – сказала я. – Ведро на нижней ступеньке. Ключ от гаража на тумбочке.
– Ты что, набрать не могла? – Стас стянул куртку и бросил её на табурет. – У сестры спина.
– А у меня живот, – сказала я. – Седьмой месяц.
– Живот у неё. – Муж повернулся к Ларисе и развёл руками. – Видала? На работу через день ходит, дома сидит, а толку ноль. Одно ведро трудно. Бесполезная.
Раньше он так не говорил. Раньше он отбирал у меня из рук даже пакет с батоном и ворчал, что я надорвусь. Это было до весны, до двух полосок на тесте.
– Стасик, не заводись, – сказала Лариса и погладила брата по плечу. – Я завтра сама съезжу. Только ты мне машину дашь?
– Бери, – ответил Стас. – Мне до обеда не надо.
Меня никто не спросил. Брелок от моей машины перешёл из его кармана в Ларисину сумочку, и золовка закрыла её на молнию.
– В субботу клеим детскую, – сказал Стас уже из ванной. – Обои я сам выбрал. С мишками. Увидишь, какой у тебя муж хозяйственный.
Лариса помахала мне от двери ключами и ушла.
***
В субботу Стас разобрал старый шкаф в маленькой комнате и составил дверцы в коридоре, одну к другой.
– Вниз, к контейнеру, – сказал он. – Я пока плинтус сниму.
– Стас, они тяжёлые, – сказала я.
– Это дверца, а не пианино. – Он постучал по фанере костяшкой. – Хоть какая-то польза от тебя будет.
– А если вдвоём? Ты сверху, я снизу.
– У меня спина, мне в понедельник маршрут по аптекам. – Он уже сидел на корточках у плинтуса. – Ты же не на руках носишь, ты по ступенькам ставь.
Дверец было четыре, одна с зеркалом. Я несла их по одной, прижимая боком к перилам, и на каждом пролёте ставила на ступеньку передохнуть. На третьем этаже зеркальная дверца съехала и ударила меня ребром по голени. К вечеру там расплылся синяк размером с ладонь, жёлто-лиловый по краям.
Когда я поднялась за последней, Стас стоял на кухне с телефоном у уха и смеялся.
– Да. Да, понял, до завтра, – сказал он и убрал телефон в карман. – Из офиса.
Я не спрашивала.
– Потолок в детской помой, – сказал Стас. – На грязный обои не клеят.
– Мне нельзя руки вверх долго держать. Врач говорила.
– Врач говорила ходить. Ты и ходи, туда-сюда по табуретке.
Я встала на табуретку с ведром и тряпкой. На второй полосе потолка у меня поплыло в глазах, и я ухватилась за дверной косяк. Слезла, поставила ведро на пол и вытерла руки о штаны.
– Дальше сам, – сказала я.
– Опять начинается. – Стас забрал у меня тряпку и бросил её в ведро. – Ладно. Сам. Всё сам, как всегда.
Обои он клеил до ночи, с музыкой. Утром я заглянула в детскую. Голубые мишки с воздушными шарами висели по всем стенам вниз головой.
– Они вверх ногами, – сказала я.
– Это задумка, – ответил Стас, не оборачиваясь. – Ребёнок же лёжа смотрит. Ему как раз будет правильно.
Он произнёс это с таким лицом, что я на секунду засомневалась, кто из нас двоих бесполезный.
Вечером я показала ему коляску на экране телефона. Серая, на больших колёсах, люлька и прогулочный блок.
– Сорок тысяч? – Стас отодвинул тарелку. – За тележку на колёсиках? Лариска свою отдаст, у неё в кладовке стоит.
– У неё колесо отваливается.
– Я прикручу.
– Как мишек? – спросила я.
Он не ответил, только посмотрел.
– Я её уже оплатила, – сказала я. – Со своей карты. Привезут в конце ноября.
Стас помолчал. Потом протянул руку ладонью вверх.
– Карту дай. Декретные на днях придут, пустим на ремонт. Плитку в ванной надо менять, трюмо в спальню хочу заказать.
– Трюмо? Зачем тебе трюмо?
– Красиво. Карту дай, говорю.
– Нет, – сказала я. – Декретные – мне и ребёнку.
Карта лежала в кармане моего голубого халата. Я застегнула карман на пуговицу и прижала ладонью.
– Тогда так, – сказал Стас и встал. – Поживёшь у матери до родов. Тут ремонт, пыль, краска. Тебе вредно, а мне так спокойней. Я с ней договорился.
– У твоей матери? Мы пять лет живём в её квартире, а к себе в посёлок она меня ни разу ночевать не позвала.
– Вот и познакомитесь поближе. В воскресенье отвезу.
Я пошла собирать сумку. Стас встал в дверях спальни и смотрел, что я беру.
– Халат оставь, – сказал он. – Чего его таскать туда-сюда. У матери свои есть.
Я повесила голубой халат на крючок в ванной. Карту убрала в паспорт, паспорт – на самое дно сумки.
***
Дом свекрови стоял на краю посёлка, в часе езды от города. Стас довёз меня до калитки и даже не заглушил мотор.
– Мам, я поехал, у меня маршрут! – крикнул он через забор.
– В воскресенье? – спросила Римма Павловна с крыльца.
Он уже выруливал. Свекровь посмотрела на мою сумку, потом на живот, потом мне в лицо. Она всегда смотрела так, будто сверяла товар с накладной.
– Сами решили – сами и живите, – сказала она. – Комната за печкой. Бельё в шкафу. Обед в два.
– Спасибо, Римма Павловна, – сказала я.
– Не за что пока.
Утром меня разбудил грохот вёдер. Воду свекровь носила с колонки на углу улицы. Я обулась, взяла второе ведро из сеней и пошла за ней.
– Поставь, – сказала Римма Павловна у колонки.
– Я помогу.
– Поставь, говорю. – Она опустила глаза. Штанина у меня задралась, и синяк было видно целиком. – Это что?
– Дверца от шкафа.
– Какого шкафа?
– Старого. Из маленькой комнаты.
– И кто её нёс?
Я не ответила. Свекровь забрала у меня ведро, наполнила оба и понесла сама, по одному в каждой руке, не расплескав ни капли. У крыльца обернулась.
– Руки покажи.
Я показала. Она посмотрела на пальцы, на цепочку с кольцом на шее и ушла в дом, ничего не сказав.
В следующее воскресенье приехала Лариса. Привёз её, конечно, Стас, на моей машине, высадил у калитки и уехал, не заходя.
Лариса приехала, по её словам, проведать маму. Проведала она сначала кладовку. Оттуда она вышла с сумкой, в которой звякали банки.
– Мам, я огурчиков возьму и лечо. И смородиновое, если не жалко. – Она поставила сумку у порога и только потом повернулась ко мне. – Ну что, Тась, устроилась? Стас говорит, ты там ныла каждый день.
– Я не ныла, – сказала я.
– Мужик весь день за рулём, ремонт на нём, а ты ещё со своими вёдрами, – сказала Лариса и вздохнула. – Терпеть надо. Это же семья.
– Я и терпела.
– Ну а не нравится у мамы – езжай к своей. До Кирова поезд сутки, доедешь.
Могла бы. Взять билет, через сутки сидеть у мамы на кухне, и никто бы не заставлял меня мыть потолки. Не поехала. Три года назад мама сказала про Стаса одно слово – «скользкий». Я не хотела услышать его второй раз.
– Кстати. – Лариса наклонилась ко мне и понизила голос. – У тебя ведь второй ключ от машины есть? Дай мне его, а? Мне в субботу к свекрам на дачу, а Стас свой теперь не отдаёт, ему самому надо.
– Не дам, – сказала я.
– Тебе-то он зачем? Ты всё равно не ездишь.
– Ключ от моей машины лежит там, где ему место.
Лариса поджала губы и ушла к матери на кухню. Через стенку я разобрала только одну её фразу, сказанную со смешком:
– Я им вчера бельё отвезла, новое, а то у Стаса одно старьё.
Им. Я повторила это слово про себя и ничего не сказала.
После её отъезда Римма Павловна за ужином спросила, правда ли я пилю Стаса с утра до вечера. Я сказала, что нет. Она кивнула и до конца недели разговаривала со мной только про обед и про то, где лежат спички.
В пятницу вечером свекрови позвонил сын. Телефон у неё был с большими кнопками, и говорила она всегда через динамик, держа его перед собой, как тарелку.
– Мам, ты в квартиру пока не приезжай, – сказал Стас. – Тут шпаклёвка, всё в пыли, дышать нечем.
– Я и не собиралась, – ответила Римма Павловна.
– Ну вот и не надо. Я сам всё сделаю. Пока, мам.
Свекровь отключилась и долго смотрела на погасший экран.
– Он мне за всю жизнь три раза говорил «не приезжай», – сказала она. – Последний раз в девятом классе, когда курить начал.
Потом повернулась ко мне.
– Шкаф он тебя таскать заставил?
– Дверцы, – сказала я. – Четыре штуки, с четвёртого этажа. И потолок мыть.
– А сам что?
– Плинтус снимал. Потом по телефону говорил. С офисом.
Римма Павловна встала, сняла с гвоздя календарь и полистала его.
– У тебя во вторник консультация? В город поедем вместе. Заодно пальто твоё зимнее заберём, холодает.
– Стас сказал не приезжать.
– Квартира моя, – сказала свекровь. – Кому туда не приезжать, я пока решаю сама.
***
Во вторник после консультации мы сели в маршрутку до Стасиного дома. Римма Павловна всю дорогу держала сумку на коленях обеими руками и смотрела в окно.
Ключ у неё был свой, на отдельном кольце с пластмассовой ромашкой. Она открыла дверь сама и звонить не стала.
Шпаклёвкой в квартире не пахло. Пахло ванилью и чужими духами. В прихожей стояли бежевые сапоги на тонком каблуке.
Из ванной вышла девушка лет двадцати пяти, с полотенцем на голове. На ней был мой голубой халат.
– Стас, тут какие-то женщины, – сказала она в сторону кухни.
Стас вышел в шортах, с кружкой. Увидел мать и встал посреди коридора.
– Мам. Ты же сказала, что не приедешь.
– Я сказала, что не собиралась, – ответила Римма Павловна. – Потом собралась.
Она прошла мимо него к маленькой комнате и толкнула дверь. Я пошла следом.
Кроватки там не было. У окна стояло трюмо с круглыми лампочками по краю зеркала, рядом вешалка на колёсах, плотно увешанная платьями, на полу коробки с туфлями. Из-за платьев выглядывали голубые мишки с шарами. Вниз головой.
– Это ты для ребёнка клеил? – спросила свекровь.
– Мам, это временно, – сказал Стас. – Карине жить негде. Она коллега, у неё с хозяйкой квартиры проблемы.
Карина стянула с головы полотенце и посмотрела не на неё, а на меня.
– Он сказал, вы разводитесь, – сказала она. – Что вы к маме уехали насовсем, а квартира его.
Вот и всё. Детскую, которую он клеил для нашего ребёнка, он отдал ей. И к матери меня отправил не из-за пыли, а чтобы освободить квартиру под Карину. Две недели она ходила здесь в моём халате, пока я носила воду с колонки.
Римма Павловна держалась рукой за дверной косяк. Ногти у неё побелели.
– Твой отец тоже говорил «временно», – сказала она сыну. – Я на седьмом месяце у своей матери жила, тобой беременная. Приехала домой за пелёнками. А в моей кровати сидит Люда из бухгалтерии, в моей комбинации. Я тогда промолчала. Три года молчала, пока Валера сам не ушёл.
– Мам, ну при чём тут отец?
– При том. – Свекровь протянула ладонь. – Ключи от квартиры. На тумбочку. Квартира моя, от моей матери. До вечера чтобы тебя здесь не было. И её тоже.
– Ты из-за неё родного сына на улицу? – Стас кивнул на меня. – Она тебе кто вообще?
– Из-за себя, – сказала Римма Павловна. – Мне это ещё тогда надо было сделать.
Стас швырнул кружку в раковину и пошёл в спальню за сумкой. Карина металась между ванной и детской, сгребая с трюмо баночки.
Я прошла в спальню мимо Стаса, будто его там не было. Шкатулка с нитками стояла на комоде, на своём месте. Второй ключ лежал под синей катушкой. Я достала из шкафа зимнее пальто, надела его и опустила ключ во внутренний карман.
В коридоре Карина пыталась одной рукой держать телефон, а другой застегнуть сапог.
– Халат снимите, – сказала я ей. – Он мой.
Она покраснела и стянула халат с плеч. Под ним была Стасова футболка. Я свернула халат и сунула его в пакет.
– Довольна? – спросил Стас, проходя мимо с двумя сумками. Ключи от квартиры он бросил на тумбочку так, что они съехали на пол. – Машину я оставлю себе, она семейная. Я её пять лет обслуживал, резину менял, масло. Так что не мечтай.
Ключ от машины лежал у меня в кармане. Я застегнула пальто на все пуговицы и ничего не ответила.
Карина и Стас ушли. Под окном завелась моя «Киа», и я слышала, как она уехала.
Римма Павловна подняла ключи с пола и закрыла дверь на оба замка. Потом села на табуретку в прихожей и посидела так, сжимая ромашку в кулаке.
– Через две недели у меня день рождения, – сказала она. – Он приедет. Он всегда приезжает, когда ему что-то надо. – Она убрала ключи в сумку. – А ты до родов поживёшь у меня. Одну на четвёртом этаже без лифта я тебя не оставлю.
***
На день рождения Риммы Павловны собралось человек восемь: две соседки, её двоюродная сестра с мужем, бывшие сослуживицы с почты. Я резала салаты и носила тарелки. Свекровь следила, чтобы по одной.
Стас приехал к шести, на моей машине, с Ларисой, букетом хризантем и тортом в коробке. Машину поставил у самой калитки, носом к дому.
– Мам, с днём рождения. – Он поцеловал мать в щёку, будто ничего не было. – Давай мириться. Погорячились оба.
Римма Павловна взяла цветы и молча поставила их в трёхлитровую банку.
Стас дождался второго тоста и встал с рюмкой.
– Мам, я серьёзно. Квартира стоит пустая, а я по чужим углам. С Кариной у меня всё, – он махнул рукой, как будто отгонял муху. – А Тася сама виновата. Ныла, ничего не делала, ремонт я один тянул. Бесполезная, ты же видела.
– Мам, ну правда, – подхватила Лариса. – Из-за невестки родного сына на улицу? Это же семья.
Гости смотрели в тарелки. Двоюродная сестра свекрови отодвинула от себя рюмку.
– Ремонт ты тянул, чтобы поселить Карину, – сказала я. – Я носила с четвёртого этажа дверцы от шкафа, а ты освобождал ей комнату. В детской теперь трюмо с лампочками. А мишки вверх ногами висят за её платьями.
Стало так тихо, что было слышно, как тикают часы над холодильником. Одна из соседок кашлянула в кулак.
– Тебе-то какое дело? – Стас сел. – Ты теперь у матери живёшь. И машина тебе ни к чему, ты с пузом за руль не сядешь. Ключи у меня, машину я себе оставлю. Она семейная.
– Она куплена до свадьбы, – сказала я. – На деньги за бабушкину комнату. В документах я одна.
– Документы. – Стас фыркнул и похлопал себя по карману. – Ключи-то у меня.
Я встала из-за стола, сняла с вешалки пальто и вышла на крыльцо. Свекровь вышла следом и, ничего не спрашивая, сняла с гвоздя в сенях ключ от гаража. Гараж у неё стоял пустой с тех пор, как ушёл Валера.
Она открыла ворота. Я достала из кармана второй ключ, села в машину и отодвинула сиденье, сдвинутое под Стаса. Живот всё равно упирался в руль. Я завела мотор, включила заднюю и загнала машину в гараж с первого раза.
– Ты что творишь? – Стас выскочил на крыльцо без куртки. За ним в дверях толпились гости.
– Ставлю свою машину в гараж, – сказала я и навесила на ворота замок.
– Мне в понедельник на маршрут! Я как на работу поеду?
– Автобус до города ходит до без двадцати десять, – сказала я. – До остановки двадцать минут. Пешком походишь, тебе полезно.
– Мам! – крикнул Стас. – Ты видишь, что она делает?
– Вижу, – ответила Римма Павловна и повернула ключ в замке. – Свою машину в мой гараж ставит.
– Стас, а я как? – Лариса стояла на ступеньках в сапогах на каблуке. – Тут грунтовка, я же ноги переломаю.
Свекровь ушла в дом и вернулась с пакетом. В пакете был торт, который они привезли, и банка огурцов. Пакет она отдала Ларисе.
Они ушли по тёмной улице. Ларисины каблуки ещё долго стучали по замёрзшей грязи, и Стас что-то кричал ей про такси, которое сюда не поедет.
Я стояла у гаража, положив ладонь на холодное железо ворот. Ребёнок толкнулся под рёбрами, раз и ещё раз. Я выдохнула так, как не выдыхала с весны. Спина не болела.
Миша родился в конце декабря, в метель. Из роддома нас забирала Римма Павловна, на такси, с одеялом, которое она сама обшила кружевом.
Стас не приехал ни тогда, ни потом. Без машины его сняли с маршрута по аптекам и перевели на склад, на другую зарплату. Это я знаю от Ларисы. Она по-прежнему приезжает к матери по воскресеньям, уходит с полной сумкой банок и здоровается со мной через раз. Банки свекровь собирает ей сама. Я молчу.
Из страховки я вычеркнула Стаса на следующий день после её дня рождения, через приложение.
В марте Римма Павловна оформила дарственную на внука. На ту самую квартиру с мишками. Мы вышли из МФЦ под мокрый снег, и она долго не могла попасть рукой в рукав.
– Сына я не вырастила, – сказала она, не глядя на меня. – Не сумела. Может, у тебя получится лучше.
Лариса недавно передала, что Стас собирается судиться за половину машины. Заседание в июне. Может, я и перегнула тогда, при гостях, в её день рождения.
А пока мы с Мишей каждый день ходим пешком до остановки и обратно. Колёса у коляски не отваливаются. Нам полезно.
