— Мам, ты только не начинай. Машину я уже оплатил. В субботу в десять приедут, помогут тебе всё погрузить.
Нина Павловна перестала резать хлеб. Нож остался в руке.
— Какую машину, Лёша?
Сын сидел за её кухонным столом в куртке. Даже ботинки не снял — сказал, что забежал на пять минут. Перед ним остывал чай, к которому он не притронулся.
— Грузовую. Мы же обсуждали.
— Ты говорил, что нам надо поговорить. Это не значит, что я согласилась.
Алексей выдохнул и посмотрел на жену. Та стояла у окна, отодвинув занавеску, будто проверяла, насколько хорошо отсюда видно парковку.
— Нина Павловна, ну сколько можно ходить по кругу? — сказала Вика. — У вас одной три комнаты. У нас двое детей и съёмная двушка. Это нормально вообще?
— Вы в моей трёшке жили четыре года. Потом сами решили съехать.
— Потому что вы контролировали каждый шаг.
Нина Павловна положила нож.
Контролировала — это просила не курить на кухне. Не оставлять маленького Кирюшку одного в ванне. Не включать стиральную машину в два часа ночи, когда утром ей на работу.
Но сейчас спорить об этом не было сил.
— Я из своего дома не уеду.
Вика отпустила занавеску.
— Тогда объясняйте внукам сами, почему бабушка не хочет помочь.
Когда за ними закрылась дверь, Нина Павловна долго стояла в прихожей.
На тумбочке лежал запасной ключ. Второй такой был у сына.
Прежде это её успокаивало: мало ли что случится, сможет открыть. Теперь она впервые пожалела, что когда-то сама вложила ему ключ в ладонь.
Квартиру они с мужем получили ещё от завода. Переезжали с двумя табуретками и раскладушкой. Обои клеили по ночам, пока маленький Лёшка спал в коляске посреди кухни.
Мужа не стало семь лет назад.
После его смерти сын зачастил. Привозил продукты, чинил краны, однажды даже сам вымыл окна. Нина Павловна радовалась: повзрослел, понял, что мать теперь одна.
Потом начались разговоры.
Сначала осторожные:
«Мам, тебе тяжело такую площадь убирать».
Потом деловые:
«Продадим твою, добавим, купим нам большую. Тебе отдельную комнату выделим».
А в последнее время даже отдельную комнату обещать перестали.
У Викиной матери пустовала квартира в посёлке, в шестидесяти километрах от города. Первый этаж, сырые углы, магазин через дорогу. Вика называла это место «идеальным вариантом для пенсионера».
Нина Павловна была там однажды. Запомнила разбухшую дверь в ванной и автобусную остановку без скамейки.
Сын предлагал ей пожить там «пока всё не устроится».
Что именно должно было устроиться, не объяснял.
В четверг Нина Павловна вернулась из поликлиники и услышала в квартире чужие голоса.
В прихожей стояли мужские кроссовки.
В гостиной Вика разговаривала с незнакомым человеком, который водил по стене лазерной рулеткой.
— Вот эту перегородку можно убрать? — спрашивала она. — Нам нужна большая общая зона.
— Без проекта ничего не скажу.
— Что здесь происходит? — Нина Павловна даже пальто не расстегнула.
Вика обернулась с досадой.
— Замерщик пришёл. Раз уж ремонт делать, надо заранее понимать бюджет.
— Какой ремонт?
Мужчина убрал рулетку.
— Извините, а вы собственница?
— Да.
Он перевёл взгляд на Вику.
— Вы сказали, квартира ваша.
— Семейная, я сказала. Семейная квартира.
Нина Павловна открыла входную дверь.
— Спасибо, молодой человек. Ремонта не будет.
Он вышел быстро, даже обрадованно.
Вика подождала, пока стихнут шаги, и заговорила вполголоса:
— Вам обязательно было выставлять меня дурой?
— Ты вошла в мой дом без спроса. Привела чужого человека.
— У Лёши есть ключ.
— Это не разрешение.
— Знаете что? — Вика схватила сумку. — В субботу сами с ним разбирайтесь. Он уже коробки купил.
Вечером сын прислал сообщение:
«Мам, не позорь меня. Люди на нас рассчитывают».
Нина Павловна несколько раз перечитала.
Люди, значит, рассчитывают.
А она — не человек.
На следующий день она пошла к Тамаре, бывшей коллеге по заводской бухгалтерии.
Они дружили тридцать лет. Тамара умела слушать, не перебивая, но сейчас не выдержала:
— Нина, ты почему мне раньше не сказала?
— Стыдно.
— За кого?
Нина Павловна посмотрела на неё и вдруг заплакала. Без всхлипов, почти беззвучно. Слёзы падали на скатерть, а она растирала их ладонью, словно боялась испортить чужую вещь.
Тамара подвинула салфетки.
Потом дождалась, когда подруга успокоится, и спросила:
— Ты в санаторий собиралась?
— Путёвку хотела сдать.
— Не сдавай. Езжай.
— А квартира?
Тамара помолчала.
— У моего брата дом после пожара восстанавливают. Они с женой третий месяц у дочери на кухне спят. Он тебе жильё ищет, а ты его с прошлого лета знаешь. Помнишь, стиральную машину смотрел?
Нина Павловна вспомнила большого молчаливого мужчину, который сначала расстелил на полу старое полотенце и только потом выдвинул машинку.
— Борис?
— Борис. Он сейчас подъедет. И давай сразу договоримся: никакого «пусть живут просто так». Всё напишете на бумаге. Что сдаёшь, на сколько, за какую плату.
— Лёша скандал устроит.
— Он и так устроит. Только пусть хотя бы не с тобой одной разговаривает.
Борис приехал с женой.
Елена оказалась невысокой женщиной с усталым лицом и аккуратно заштопанным рукавом кофты. Села на краешек стула, сумку поставила на колени.
— Нам много не нужно, — сказала она. — Одну комнату. Пока крышу перекроют.
Нина Павловна впервые за несколько дней почувствовала не страх, а что-то похожее на облегчение.
Эти люди не объясняли ей, что у неё слишком большая квартира. Не решали, какие стены снести.
Они спрашивали, можно ли поставить чайник.
Она рассказала всё. И про субботу, и про машину, и про ключи.
Борис выслушал, потёр переносицу.
— Сразу скажу: я с вашим сыном драться не буду.
— Господи, конечно…
— И воспитывать не стану. Но чужих людей с коробками сюда не пущу. Это могу.
Договорились на три месяца. Небольшая плата, коммунальные расходы отдельно. Две комнаты оставались закрытыми, одну Нина Павловна сдавала вместе с правом пользоваться кухней.
Вечером Борис поменял замок.
Старый аккуратно завернул в пакет и положил в шкаф.
Нина Павловна стояла рядом.
— Я будто от собственного сына запираюсь.
Он не стал её утешать.
— Сейчас — да.
В пятницу она позвонила Алексею.
Он ответил раздражённо:
— Мам, я за рулём. Быстро.
— Отмени машину. Я никуда не переезжаю. Комнату сдала знакомым. Завтра уезжаю в санаторий.
Несколько секунд он молчал.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Каким ещё знакомым?
— Людям, которым нужно жильё.
— А нам, значит, не нужно?!
Нина Павловна села. Ноги неожиданно ослабли.
— Вам нужно. Но вы решили, что можно просто прийти и меня вывезти.
— Не драматизируй. Никто тебя не вывозит.
— Машину ты зачем заказал?
Он не ответил.
Потом сказал:
— Мы завтра приедем. Поговорим нормально.
— Разговор уже состоялся, Лёша.
Она отключилась и ещё минуту держала телефон обеими руками.
В субботу в десять пятнадцать во дворе остановилась грузовая машина.
Алексей поднялся первым. За ним Вика и двое грузчиков с рулоном упаковочной плёнки.
Ключ не повернулся.
Сын попробовал ещё раз, дёрнул дверь и нажал звонок.
Открыл Борис — в домашних брюках и очках на шнурке.
— Доброе утро.
— Вы кто?
— Борис Андреевич. Живу здесь.
Алексей заглянул ему за плечо.
В прихожей висела незнакомая женская куртка. На коврике стояли тапочки. С кухни пахло жареным луком.
— Где мать?
— Выехала час назад.
— Куда?
— Позвоните ей.
Вика протиснулась вперёд.
— Так, подождите. Это квартира моего мужа.
— Нет, — сказал Алексей слишком быстро. — То есть матери. Но мы…
Грузчики переглянулись.
Один опустил рулон на пол.
— Вы определитесь. У нас почасовая.
Вика достала телефон.
— Сейчас полицию вызову.
Борис кивнул:
— Вызывайте. Только проход не загораживайте, пожалуйста. Соседка с собакой идёт.
Мимо них действительно протиснулась соседка со старым спаниелем. Поздоровалась с Борисом и с любопытством посмотрела на плёнку.
Алексей покраснел.
— Нам надо вещи забрать.
— Какие?
— Наши.
— Назовите. Я Нине Павловне позвоню.
Сын открыл рот, но ничего не сказал.
Из кухни вышла Елена с полотенцем в руках.
— Боря, пусть посмотрят договор. Что на лестнице стоять?
Алексей взял протянутые листы.
Увидел подпись матери. Срок. Перечень мебели.
Дольше всего почему-то смотрел на строчку про старый сервант.
Тот самый, который Вика собиралась «сразу вынести на помойку».
Нина Павловна ответила на третий звонок.
Она сидела в санаторном холле с картой гостя на коленях. Рядом женщина в спортивном костюме разгадывала кроссворд.
— Ты что устроила? — спросил сын.
— Я тебя предупредила.
— Тут чужие люди!
— Да.
— Ты их знаешь вообще?
— Знаю.
— А если обворуют?
Нина Павловна посмотрела на свою руку. Обручальное кольцо давно стало велико и свободно вращалось на пальце.
— Они хотя бы спросили, можно ли взять чистое полотенце.
— При чём тут полотенце?!
— Ни при чём, Лёша. Машину отправь.
На заднем плане Вика сказала что-то резкое.
Сын прикрыл микрофон, но мать всё равно расслышала:
— Подожди ты!
Потом он снова заговорил с ней:
— Я деньги потерял.
— Я тоже сегодня заплатила за путёвку. Хочу ею воспользоваться.
И впервые за много лет закончила разговор, не дожидаясь, пока сын разрешит ей положить трубку.
Первые дни она плохо спала.
Просыпалась и тянулась к телефону. Ждала сообщений: «Извини, мам», «Мы погорячились», хотя бы «Доехала нормально?».
Алексей молчал.
Вика прислала длинный текст о том, что некоторые бабушки ради внуков готовы на всё.
Нина Павловна набрала ответ, стёрла и убрала телефон в ящик.
На четвёртый день Елена прислала фотографию: на кухонном подоконнике расцвела герань.
«Полила, как вы сказали. Боря починил дверцу шкафа. Хорошо вам отдохнуть».
Нина Павловна увеличила снимок.
За цветком виднелась её чашка — белая, с синей полоской. Та, которую она оставила сушиться перед отъездом.
Чашку не выбросили. Шторы не сняли. Её дом оставался её домом.
Она вдруг поняла, насколько сильно этого боялась.
Сын позвонил через две недели.
— Мам, Кирюшка по тебе скучает.
— Я по нему тоже.
— Когда вернёшься?
— В воскресенье.
Пауза.
— Можно привезу детей?
Она уже хотела сказать привычное «конечно, в любое время», но остановилась.
— Можно. В среду после пяти. И позвони перед тем, как выезжать.
— Мам, ну что ты как чужая?
Нина Павловна подошла к окну. По дорожке перед корпусом шёл пожилой мужчина, осторожно поддерживая жену под локоть.
— Я не чужая. Я просто хочу знать, когда ко мне приходят.
В среду Алексей приехал без Вики.
Привёз детей, пакет яблок и торт. На лестнице немного помялся, прежде чем позвонить.
Дверь открыла мать.
Кирюшка сразу обнял её за ноги, старшая внучка протянула рисунок. Нина Павловна повела их мыть руки.
Сын остался в прихожей.
Из комнаты вышел Борис, поздоровался и прошёл на кухню. Без усмешки, без торжества — поставить чайник.
Алексей снял ботинки.
За столом говорили о школе, о санаторной столовой, о том, как Кирюшка потерял молочный зуб и попытался продать его сестре.
Когда дети убежали смотреть старые фотографии, сын тихо спросил:
— Они долго ещё здесь будут?
Нина Павловна убрала ложку на блюдце.
— До конца договора.
— Понятно.
Он повертел в руках чашку.
— Я тогда… с машиной поторопился.
Мать посмотрела на него.
Ей очень хотелось облегчить ему задачу. Сказать, что ничего страшного, что она всё понимает. Как говорила, когда он разбивал окно, терял деньги, забывал забрать её из больницы.
Но сейчас она промолчала.
— Прости, — наконец сказал Алексей. — Я решил, что ты поворчишь и согласишься.
— А я не согласилась.
— Да. Я понял.
Она не знала, действительно ли он понял. Это должно было выясниться потом — не за одним чаепитием.
Из комнаты прибежал Кирюшка с фотографией молодого дедушки.
Нина Павловна усадила внука рядом и начала рассказывать, где был сделан снимок.
Алексей слушал, потом встал и собрал пустые тарелки.
— Мам, куда остатки торта?
— В холодильник. На нижнюю полку.
Он открыл холодильник, переставил пакет с яблоками и осторожно поставил торт.
А перед уходом положил на тумбочку старый ключ.
Нина Павловна проводила детей, закрыла дверь и не сразу убрала его в ящик.
Потом прошла на кухню, налила себе свежего чаю и села у окна.
До вечера было ещё далеко. И торопиться ей было некуда.
