Листок лежал под сахарницей, сложенный пополам, как записка в школе. Сверху Вадим вывел своим угловатым почерком: «Татьяне. За октябрь».
Я развернула его, пока чайник набирал шум. Квартплата, свет, интернет, продукты, всё поделено ровно на два. А внизу отдельной строкой стояло: «Проживание – 15 000».
– Это что? – спросила я, когда он вышел из ванной с полотенцем на шее.
– Это честно, – Вадим налил себе чаю и сел. – Квартира моя. Я плачу ипотеку за машину, плачу коммуналку, кормлю всех. А ты дома сидишь второй год. Взрослый человек должен вносить свою долю.
– Я сижу дома с твоей матерью.
– С мамой сидеть – это не работа, Таня. Это семья. Покормила, переодела, телевизор включила. Я бы тоже так поработал.
Из маленькой комнаты послышался стук. Нина Петровна стучала ложкой по краю тумбочки, это значило, что ей нужно в туалет. Я положила листок на стол и пошла к ней. Вадим остался пить чай.
Два года назад, в декабре, Нину Петровну нашла соседка. Свекровь лежала на полу своей кухни в двухкомнатной квартире на Заречной, телефон валялся под столом. Инсульт, правая сторона, речь. Из больницы её выписали к нам: одну она жить уже не могла.
Я тогда работала администратором в стоматологии. Хорошая работа, двенадцать лет на одном месте, меня там знали и ценили. Вадим сел со мной на этой самой кухне и сказал:
– Сиделка стоит как вся твоя зарплата. Чужому человеку маму не доверю. Увольняйся, Тань. Все расходы я беру на себя. Ты ни в чём нуждаться не будешь.
Я поверила. Мы были женаты одиннадцать лет, это второй брак у нас обоих, и Вадим никогда не был жадным. Цветы на восьмое марта, отпуск в Кабардинке, новая стиральная машина без споров. А Нину Петровну я любила. Она единственная из его родни в первый же год назвала меня дочкой.
И я ушла. Первые полгода Вадим каждый вечер спрашивал, как мама, приносил ей кефир и мягкие груши. Потом спрашивать перестал. Потом начал считать.
– Опять творог по триста рублей? Возьми подешевле.
– Ей врач сказал белок.
– Врач много чего скажет.
Деньги на продукты он стал выдавать раз в неделю, наличными, и требовать чеки. Я складывала их в жестяную коробку из-под печенья. Своих сбережений у меня было немного, тысяч сорок, и к весне от них ничего не осталось: подгузники для взрослых, пелёнки, массажист раз в неделю, которого Вадим называл «баловством».
– А мамина пенсия? – спросила я однажды. – Её же можно на массаж.
– Мамина пенсия уходит на лекарства, – отрезал он. – Ты знаешь, сколько стоят её таблетки? Я всё покупаю сам, с её карты. Не лезь, тебе своих забот мало?
Таблетки действительно приносил он. Раз в месяц ставил на кухонный стол аптечный пакет, и я раскладывала их по ячейкам в таблетнице. Я не спрашивала, сколько они стоят. Неловко было спрашивать.
Про листок с «проживанием» я думала весь следующий день. Мыла Нину Петровну, меняла бельё, растирала ей пальцы мячиком с шипами, а в голове крутилось: пятнадцать тысяч. Мне неоткуда их взять. Вадим это знает.
– Та-ня, – сказала свекровь, медленно, по слогам. Речь к ней возвращалась кусками. – Ты… грус…тная.
– Всё хорошо, Нина Петровна.
Она покачала головой и левой рукой показала на свой телефон, старенький кнопочный, который лежал на подоконнике. Я подала. Она долго жала кнопки и сунула мне экран. Там было сообщение от банка: «Зачисление 18 000 р. Отправитель: Дина Ахметовна С.»
– Кто это? – спросила я.
– Ди…на. Ком…ната.
Я знала, что в её квартире на Заречной кто-то живёт. Вадим говорил: пустил студентку присматривать за жильём, бесплатно, чтобы трубы не текли и соседи не волновались. «Девочка хорошая, на медсестру учится, пусть живёт, нам спокойнее». Восемнадцать тысяч за присмотр студенты не платят.
Вечером я осторожно спросила.
– А Дина за комнату платит?
Вадим поднял глаза от телефона.
– Кто тебе сказал?
– Мамин телефон пискнул. Я посмотрела, вдруг что-то важное.
– Платит немного, – сказал он после паузы. – На коммуналку той квартиры, на налог. Там тоже счета, Таня, квартира сама себя не содержит. Ты бы лучше спросила, сколько я туда вложил после маминой больницы.
И вышел курить на лестницу, хотя бросил три года назад.
Спать я легла с мыслью, которая была хуже любой другой. Женщина. Деньги уходят к женщине. Он стал раздражительным, задерживается по четвергам, телефон носит с собой даже в ванную. Сигареты эти. Я вспомнила, как в сентябре он купил новую куртку и сказал, что по скидке, а бирку я потом нашла в мусорном ведре: двадцать две тысячи.
Утром я позвонила своей двоюродной сестре Марине. Она работает в соцзащите, только в другом районе.
– Марин, скажи, если у человека после инсульта инвалидность, ему что-то платят кроме пенсии?
– Если первая группа, то ежемесячная выплата по инвалидности, пенсия по инвалидности или страховая с доплатами. Ещё зависит от возраста, после восьмидесяти надбавка. А Нине Петровне сколько?
– В феврале восемьдесят исполнилось.
– Ну вот. А ещё положена выплата тому, кто ухаживает, если он нигде не работает. Тебя оформили?
Я молчала. Никто меня не оформлял. Вадим ездил в МФЦ сам, с маминым паспортом и доверенностью, которую нотариус заверила прямо у нас дома прошлой весной. Я тогда держала Нину Петровну за руку, пока она ставила подпись левой рукой, кривую, как у ребёнка.
– Тань, ты там?
– Тут. А посмотреть, сколько ей приходит, можно?
– Только самой Нине Петровне или по доверенности. Через банк или Госуслуги. Без неё никак.
В четверг Вадим вернулся поздно и в хорошем настроении. Поставил на стол коробку пирожных.
– Это маме, – сказал он. – И тебе. Ну что, подумала насчёт счёта?
– Подумала. Мне нечем платить.
– Значит, выходи на работу. Маме я найду пансионат.
Я сначала не поняла.
– Какой пансионат?
– Обычный. Частный, за городом, мне уже прислали. Там уход, врачи, процедуры. Шестьдесят тысяч в месяц. Квартиру на Заречной можно будет сдать целиком, как раз выйдет.
– Она не хочет в пансионат. Она с трудом, но говорит, Вадим. Ты её спроси.
– А ты не решай за мою мать, – он вдруг повысил голос. – Ты ей кто? Невестка. Живёшь в моей квартире, ешь мои продукты и ещё условия ставишь. Не нравится – собирай вещи.
За стеной стало очень тихо. Нина Петровна всё слышала, дверь в её комнату всегда стояла приоткрытой, чтобы я слышала её ночью.
Я пошла к ней. Она лежала, повернув голову к стене. Когда я села рядом, она нащупала мою руку здоровой ладонью и сжала так сильно, как не сжимала ни разу за два года.
На следующий день Вадим уехал на работу, а я впервые сделала то, чего раньше себе не позволяла. Открыла ящик его стола.
Я искала не любовные записки. Я искала аптечные чеки. Пакеты с таблетками он приносил всегда без них, говорил, что выбрасывает. В ящике лежали квитанции за машину, гарантийный талон на куртку, папка с документами на эту квартиру. И пластиковая карта Нины Петровны в бумажном конверте. Значит, по магазинам он ходил не с ней. Карта просто лежала здесь, чтобы её не взяла мать.
Лекарства. Я вспомнила, что зелёная упаковка, которую Вадим приносил каждый месяц, называлась так же, как бесплатный препарат, про который рассказывала невролог в поликлинике. Я позвонила в регистратуру.
– Рецепты на Нину Петровну? – переспросила медсестра. – Выписываются по льготе, ваш муж каждый месяц получает их у нас и в аптеке на Садовой бесплатно. А что, какие-то проблемы?
– Нет, – сказала я. – Спасибо.
Я села на табуретку в коридоре. Таблетки бесплатные. Массажиста оплачивала я. Подгузники покупала я на деньги «на продукты». На что тогда уходит пенсия? И восемнадцать тысяч от Дины?
Вечером Вадим ужинал, листал телефон и между делом сказал:
– Я договорился, в субботу приедут смотреть маму из пансионата. Будь дома.
– Я всегда дома, – ответила я. – Ты же сам говоришь, что я дома сижу.
Он даже не услышал иронии.
В пятницу утром я села рядом с Ниной Петровной и положила перед ней её карту.
– Нина Петровна, давайте вместе посмотрим, сколько у вас на счёте. Вы имеете право. Это ваши деньги.
Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.
Мы вызвали такси, первое за два года. Водитель помог спустить коляску, я придерживала свекровь за плечи. В отделении банка на нас смотрели с сочувствием и немного с опаской. Операционистка, молодая девушка с тугим хвостом, внимательно выслушала, сверила паспорт и спросила Нину Петровну напрямую:
– Вы хотите получить выписку по своим счетам?
– Да, – твёрдо сказала свекровь. Одно слово, но очень чётко.
Выписка вышла на шести листах. Я читала её в коридоре банка, а Нина Петровна смотрела на моё лицо.
Пенсия с доплатами и надбавками, выплата по инвалидности, каждый месяц около сорока шести тысяч. Восемнадцать от Дины. Больше шестидесяти тысяч в месяц почти два года. А снятий в аптеках не было ни одного. Зато было другое: каждый месяц, в один и тот же день, перевод на имя Вадима. Почти вся сумма. И дальше, с его счёта, мы этого видеть уже не могли.
На последнем листе оставалось три тысячи двести рублей.
– Он… бе…рёт? – спросила Нина Петровна.
Я не стала врать.
– Да. Всё переводит себе.
Она закрыла глаза. А когда открыла, сказала по слогам, медленно, но так, что девушка за стойкой обернулась:
– Но…та…риус.
Нотариус приехала к нам в субботу, в десять утра. За выезд на дом я заплатила последними деньгами из коробки от печенья, теми, что Вадим выдал «на неделю». Женщина в очках долго разговаривала с Ниной Петровной одна, при закрытой двери. Убеждалась, что свекровь понимает, что делает. Потом позвала меня.
Доверенность на Вадима была отменена. Банк и Социальный фонд нотариус уведомит сама. Новую доверенность, на ограниченные действия, Нина Петровна подписала на меня. В тот же день по телефону свекровь заблокировала карту: я держала трубку, а она говорила кодовое слово.
Вадим вернулся в половине первого, вместе с женщиной из пансионата, крупной, в бежевом плаще, с планшетом под мышкой.
– Это Тамара Олеговна, – бодро сказал он. – Таня, сделай чаю.
– Не сделаю, – ответила я. – Нина Петровна, вы хотите в пансионат?
– Нет, – сказала свекровь из своей комнаты.
Тамара Олеговна посмотрела на Вадима, потом на меня, и как-то сразу засобиралась. Подписывать договор без согласия дееспособного человека пансионат не станет, она это знала лучше нас. Дверь за ней закрылась.
– Ты что устроила? – Вадим шагнул ко мне. – Ты понимаешь, что ты сейчас сорвала?
Я положила на стол выписку. Шесть листов, по порядку. И рядом его листок с «проживанием».
– Давай посчитаем вместе, раз ты любишь счета. Мамины деньги за два года – больше полутора миллионов. Таблетки она получает бесплатно, по льготе, мне в поликлинике подтвердили. Массажиста оплачивала я. Где деньги, Вадим?
Он долго смотрел на выписку. Потом сел, впервые за всё время разговора опустив плечи.
– Машина, – сказал он. – Кредит за машину. И я откладывал. На вклад. Это же всё равно семейные деньги, Таня. Мама живёт у меня, я её содержу. Кто, по-твоему, должен был ими распоряжаться? Ты?
– С самого начала?
– С первого месяца. Как только доверенность сделали. Я думал, раз ты дома, расходов немного. А потом кредит… – он махнул рукой. – Ну и что такого? Мать – моя.
– А выплата за уход за ней? Мне ведь она положена, если я не работаю.
Он отвёл глаза.
– Я не оформлял. Зачем тебе, ты бы её всё равно на маму потратила.
И вот тогда я сказала то, что, наверное, копила два года.
– Я тебе не бесплатная сиделка за тарелку супа. Ты брал деньги своей матери, за её же квартиру, за её болезнь. А с меня ещё требовал плату за угол.
Из комнаты донёсся медленный, хриплый голос.
– Ва…дик. Иди… сюда.
Он пошёл. Я не слушала, о чём они говорили. Слышала только, как он один раз сказал: «Мам, ну ты не понимаешь», а она ответила одним словом, которого я не разобрала. Он вышел красный и сразу ушёл на лестницу.
Дина освободила комнату через месяц, как и договаривались, и даже помогла мне перевезти вещи свекрови: она же училась на медсестру и умела пересаживать человека с коляски на кровать лучше меня. Мы с Ниной Петровной переехали к ней на Заречную в начале ноября. Её квартира, её стены, её герань на подоконнике, которую Дина, оказывается, поливала все два года.
Выплату по уходу Марина помогла оформить за неделю, теперь она приходит на моё имя, как положено. Пенсией свекровь распоряжается сама, а я просто делаю, что она скажет: массаж два раза в неделю, хорошие подгузники, творог по триста рублей. Вторую комнату мы больше не сдаём: в ней живу я.
Вадим остался в своей квартире. Нина Петровна через юриста потребовала вернуть деньги, снятые сверх её расходов, и он, побегав месяц, продал машину. Вклад тоже ушёл туда же. На развод я подала в середине ноября. Делить нам почти нечего, квартира у него добрачная, и я на неё никогда не претендовала.
На днях он позвонил. Спросил, как мама, и почему-то, где лежит инструкция от стиральной машины.
– В нижнем ящике, под пакетами, – сказала я. – Как всегда.
Нина Петровна в это время сидела у окна и левой рукой резала яблоко. Медленно, по кусочку. Раньше это делала я. Теперь она отодвигает мою руку и говорит: «Сама».
И я не спорю. Я тоже теперь – сама.
У каждой женщины есть предел. И иногда именно за ним начинается жизнь, в которой больше никто не выставляет ей счёт за собственную доброту.
