Мама встала с рюмкой в руке и подождала, пока все замолчат.
Тётя Зоя с пятого этажа отложила пирожок, мой Олег убавил телевизор. Эдик сидел во главе стола, куда мама сажает только самых дорогих гостей, и разглядывал скатерть.
– Скажу при всех, чтобы потом не было разговоров, – начала мама. – Квартиру я дарю Эдику. Дарственную оформим, как он в следующий раз прилетит.
Тётя Зоя посмотрела на меня. Я так и стояла с блюдом холодца, который с утра караулила у мамы на плите.
– Ларочка, ты только не обижайся, – сказала мама уже мне. – Ты же рядом, тебе и так хорошо. А Эдику надо, чтобы было куда вернуться. Иначе совсем он там оторвётся.
– Рядом – это у нас теперь вместо доли? – спросила я и поставила блюдо на стол. – Тогда, мам, я богатая женщина. Семь минут пешком.
Тётя Зоя хмыкнула в салфетку. Мама даже не улыбнулась.
– Ну зачем ты при людях, – сказала мама. – У вас с Олегом своя двушка, а они с Кристиной в Мурино по съёмным мыкаются. Эдик вон и сегодня с утра меня в аптеку водил, пока ты тут с холодцом возилась.
– Лар, я ж никого не выгоняю, – сказал брат. – Мама живёт тут, как жила. Это так, бумага.
Ссориться на маминых семидесяти пяти, да ещё при тёте Зое, я не собиралась.
– Бумага так бумага, – сказала я. – Тогда, мам, всё, что по квартире, с сегодняшнего дня – к будущему хозяину. Пусть привыкает.
– Конечно, конечно, – закивала мама. – Эдик всё решит. Сынок, ты только Ларе свой паспорт сфотографируй на всякий случай. Вдруг в управляющую сходить или газовщиков пустить. Она же рядом.
Эдик уже доставал телефон.
– И завтра к шести в аэропорт, Лар, да? – спросил он, не поднимая головы. – Как в прошлом году.
– Такси на пять двадцать я тебе заказала, – сказала я. – Платишь водителю сам.
Олег закашлялся. Мама поджала губы, но при тёте Зое ничего не сказала.
В прихожей я снимала с крючка свою связку и слышала, как мама шепчет на кухне: «Ничего, отойдёт». Ключей на связке у меня четыре. Один из них мамин, с синей таблеткой от домофона, стёртой по краю до белизны.
В пять двадцать пять утра мама позвонила.
– Лара, ему такси не нравится. Говорит, там ёлочкой воняет. Ты бы его всё-таки сама отвезла.
– Не отвезу, мам, – сказала я. – Пусть хорошо долетит.
В шесть пятнадцать Эдик прислал из аэропорта фото со стаканом кофе и подписью: «Теперь все вопросы через меня, сестрёнка». Через три недели у мамы треснул смеситель.
***
Мама позвонила в семь утра.
– Под раковиной лужа! Я тряпку подложила, а оно льёт!
– Перекрой воду, мам. Синий вентиль под ванной, – сказала я. – И звони хозяину.
– Звонила. Эдик сказал, ты рядом.
– Рядом – не значит сантехник, – сказала я. – Сейчас приду и перекрою. Остальное с хозяином.
Через десять минут я стояла у мамы в ванной на коленях и крутила вентиль, до которого мама давно не нагибается. Рустам из нашего с Олегом дома, который чинит там всё подряд, пришёл к девяти, постучал ногтем по смесителю и вынес приговор:
– Корпус треснул. Только менять. Четыре пятьсот вместе с работой.
Мама держала телефон на вытянутой руке, и из него на всю ванную гремел Эдик:
– Мам, поверни! Не на себя, на трубу! Я потолок вижу!
Рустам вздохнул, взял у мамы телефон и показал брату трещину: близко, обстоятельно, со всех сторон.
– А прокладку нельзя поменять? – спросил Эдик. – Четыре пятьсот за смеситель? У нас в Питере за три сделают.
– Хозяин, – сказал Рустам в экран, – давайте я вам старый смеситель почтой вышлю. Сами посмотрите, где там прокладка.
Мама прыснула и тут же сделала строгое лицо.
– Ладно, ставь, – буркнул Эдик. – Лар, заплати пока, я потом скину. И слушай, а коммуналка у мамы с чьей карты идёт?
– С моей, – сказала я. – Автоплатёж.
– Вот и пусть пока идёт. А то я в вашей управляйке запутаюсь.
– Пусть идёт, – сказала я. – Пока.
Рустам поставил новый смеситель за сорок минут. Пока он вытирал руки, я написала на обороте старой квитанции номер Эдика и протянула бумажку Рустаму.
– Это хозяин, – сказала я. – Расчёт с ним, переводом. Я тут в гостях.
– Лар, так дела не делаются! – закричал Эдик из маминого телефона.
Но Рустам уже набирал номер на своём.
– Эдуард Викторович? По номеру телефона, как договорились. Жду.
Деньги пришли через пять минут. Рустам показал мне экран, кивнул и уже в дверях обернулся:
– Хозяину передайте: у вас ещё бачок в туалете подтекает. Пока ничего, но к зиме сдастся.
Вечером брат прислал мне голосовое на две минуты. Я прослушала начало: «Лар, ты меня перед чужим мужиком выставила как не знаю кого», – и выключила.
Через неделю мама позвонила снова.
– Ларочка, найди мне полис, – сказала она. – Меня к окулисту записали, а я в этой папке ничего не вижу.
***
Мамина папка с документами, картонная, на завязках, лежала в серванте, под коробкой с ёлочными игрушками. Полис оказался в самом низу. А сверху лежали два листа, скреплённые степлером, и маленький бланк с печатью МФЦ.
Договор дарения. Даритель, одаряемый, адрес, кадастровый номер. Внизу второго листа даже осталась серая строчка с сайта, откуда этот договор скачали. На бланке МФЦ стояли дата и время приёма документов: четырнадцатое сентября, десять сорок.
Мамин юбилей. То самое утро, когда я караулила холодец, а они ходили «в аптеку». Значит, пока я тут возилась на кухне, квартиру уже отдавали Эдику?
– Мам, – позвала я. – Иди сюда.
Мама вышла из кухни с полотенцем в руках, увидела папку у меня на коленях и остановилась в дверях.
– Это что, мам? «Оформим, как в следующий раз прилетит»?
– Эдик сказал тебе пока не говорить, что мы уже подали, – сказала мама. – Чтобы ты праздник не испортила.
– А где тут написано, что ты в этой квартире живёшь? – Я перелистнула оба листа. – Пункт такой бывает, мам. Что ты здесь остаёшься и тебя никто не выпишет.
Пункта не было. Я перечитала договор ещё раз, с первой строчки.
– Эдик сказал, это лишнее, – мама махнула полотенцем. – Он что, мать на улицу выставит? Это ж сын.
– Звони ему, – сказала я. – Сейчас.
Мама набрала и протянула телефон мне. Эдик ответил из машины, в шапке, под шорох дворников.
– Лар, ты в своём уме? Это опять МФЦ, опять бумаги, это мне опять лететь. Ты маме не доверяешь или мне?
– Тебе, – сказала я.
Мама выхватила у меня телефон и прижала экран к груди.
– Не позорь меня перед сыном, – сказала она шёпотом.
– Перед сыном, – повторила я. – А я тебе кто, мам? Соседка в семи минутах?
Мама не ответила. Из-под маминой ладони Эдик что-то говорил про то, что сестра вечно всё усложняет.
Я набрала диспетчерскую управляющей компании. Этот номер я помнила наизусть, как и номер маминой поликлиники.
– Здравствуйте. Садовая, двенадцать, квартира сорок семь. Контактный телефон там мой, уберите его, пожалуйста. Собственник сменился, запишите новый.
Номер Эдика я продиктовала по памяти, цифра за цифрой, глядя на маму. Мама положила телефон на стол экраном вниз.
Дома Олег выслушал всё, не отрываясь от тарелки.
– Ну так оспорь, – сказал он. – Мама подписала, не читая, это любой суд поймёт. Или лети в Питер и тащи Эдика к нотариусу, пусть дописывает. Пока он с этой квартирой ничего не сделал.
– Чтобы мама в суде сказала, что не понимала, что подписывает? Против своего Эдика? – Я покачала головой. – Нет. Один раз я попросила. Второй раз просить не буду: ни маму, ни его.
Олег отложил вилку.
– Ты его сама разбаловала, Лар. Он у тебя номер управляющей не знал.
– Теперь там знают его номер, – сказала я и пошла мыть посуду руками, хотя посудомойка у нас стоит третий год.
В середине ноября Эдик написал: «В субботу созвонимся втроём, у мамы. Есть разговор по квартире».
***
В субботу в одиннадцать, как всегда, мама поставила телефон на сахарницу, экраном к себе. Я села сбоку, чтобы попадать в кадр.
– Лар, короче, – сказал Эдик. – Квартиру надо к весне освежить. Обои в зале, линолеум в коридоре, кухню подкрасить. Я тебе список скину. Ты ж рядом, тебе проще. Деньгами потом сочтёмся.
– Сделай, доча, – сказала мама. – Для брата.
– А к весне – это к чему? – спросила я.
– Ну как к чему. Мама в чистом поживёт. – Эдик почесал бровь. – Только обои бери светлые, нейтральные. Без цветочков. Сейчас все такие берут.
Мама всю жизнь клеила только в цветочек. Последние, мелкие голубые, мы с ней клеили вдвоём позапрошлой весной.
Нейтральные. Для кого нейтральные?
Я достала из сумки блокнот и начала писать – крупно, печатными буквами.
– Ты чего там? – спросил Эдик.
– Список, – сказала я. – Только наоборот: от меня тебе. Запоминай.
И прочитала вслух:
«Счётчики – до двадцать пятого, фото в приложение. Мама к ним под ванну не нагнётся. Рустам – номер внизу. Бачок в туалете течёт, Рустам предупреждал. Газовщики – в марте, их надо встретить. Код от приложения приходит маме, а мама мелкое на экране не видит. Мама чужим не открывает».
Потом я открыла банковское приложение и повернула экран к маминому телефону.
– Смотри. Автоплатёж за квартиру. Автоплатёж за интернет. – Я нажала два раза. – Всё, отключила. Дальше платишь со своей карты.
Эдик придвинулся к камере так близко, что в кадре остался один нос.
– Ты что творишь? Мать одна, а ты ей счёт выставляешь!
– Не ей, – сказала я. – Хозяину.
Я сняла со связки мамин ключ с синей таблеткой, положила его на блокнот и сложила лист пополам.
– Это тоже тебе. В понедельник отправлю заказным, в Мурино. Ключ и список.
– Ты мать бросаешь из-за квартиры? – тихо спросила мама.
– По воскресеньям буду приходить, мам. В гости. С тортом.
Мама отвернулась к окну. Эдик сказал, что они и без меня прекрасно справятся, и отключился первым.
В понедельник девушка на почте взвесила конверт и спросила, простое или заказное.
– Заказное, с уведомлением, – сказала я.
На крыльце почты я остановилась. Шёл мелкий сухой снег, и никто никуда меня не звал. Я сунула руки в карманы, постояла, пока не замёрзли пальцы, и пошла домой не через мамин двор, а напрямую.
***
В середине декабря я пришла к маме в воскресенье с медовиком и позвонила в домофон, как все гости. Мама открыла не сразу.
В туалете шипел бачок. На столе лежало письмо из управляющей: «Задолженность за ноябрь – 6 214 руб.» Мамин телефон стоял на сахарнице, и из него уже кричал Эдик.
– Мам, ну я ж заплатил! Почти. Там код на твой телефон пришёл, а ты мне его не продиктовала!
– Я его не вижу, твой код! – сказала мама. – Там написано мельче, чем на таблетках.
– А счётчики? – не унимался Эдик. – Я просил сфоткать до двадцать пятого. Ты мне что прислала? Вентиль!
– Я под ванну не нагнусь, Эдик. Ты же знаешь.
– И почему ты Рустаму не открыла? Он два раза приходил! – В телефоне зашуршала бумага. – Вот, тут написано: «Мама чужим не открывает». Ну Рустам же не чужой!
– Мне – чужой, – сказала мама. – Это Ларин Рустам.
Я поставила медовик на стол и включила чайник. На меня никто не смотрел.
– Мам, сходи в управляющую сама, это через двор, – сказал Эдик. – Там всё объяснят.
– Я в их окошке ничего не разберу. Ты хозяин, ты и ходи.
– Мам, у меня работа! У меня сделка на носу! – Эдик осёкся и махнул рукой. – Лара же рядом. Пусть глянет.
Мама повернулась ко мне. Под глазами у мамы лежали тени, будто она три ночи подряд слушала этот бачок.
– Ларочка, ну скажи ты ему.
Чайник щёлкнул. Я так и не достала чашки.
– Я рядом, мам, – сказала я. – Мне и так хорошо.
Я надела пальто. Медовик остался на столе, в коробке с бантиком, а за спиной всё шипел бачок.
В январе Эдик написал мне сам.
«Лар, в субботу в одиннадцать риелтор приведёт людей смотреть квартиру. Побудь с мамой, чтобы не нервничала. Ей пока не говори, я сам скажу».
Я ответила одной строчкой: «Сам скажешь – сам и побудешь».
Потом позвонила маме.
– Мам, Эдик квартиру продаёт. В субботу в одиннадцать придут смотреть.
– Не наговаривай на брата, – сказала мама. – Ему сюда возвращаться. В субботу в одиннадцать он мне звонит, как всегда.
И положила трубку.
В субботу к одиннадцати мама поставит телефон на сахарницу, экраном к себе. И в дверь позвонят.
Медовик на воскресенье я заказала ещё вчера.
