— Надя, ты только не стой столбом, помоги матери чемодан через порог перекатить! — скомандовал мой муж Леонид, едва я открыла входную дверь. — У него колёсико заедает, а там сервиз и зимние кофты.
На лестничной площадке, помимо Леонида и моей свекрови Ольги Семёновны, возвышалась его младшая сестра Зоя. Между ними покоились два пузатых клетчатых баула и фиолетовый пластиковый чемодан таких размеров, будто в нём контрабандой перевозили взрослого пингвина.
— Добрый вечер, — сказала я, вешая свою сумку на крючок и доставая домашние тапочки. — А куда это Ольга Семёновна собралась с такой основательностью? Вокзал вроде бы в другой стороне.
— Надя, не юродствуй, на улице ноябрь, сырость, у меня ноги гудят! — произнесла Ольга Семёновна, поправляя норковый берет и протискиваясь мимо меня к зеркалу. — Ни на какой вокзал я не еду. Я переезжаю к вам.
— Надолго? — поинтересовалась я, наблюдая, как Зоя пытается впихнуть клетчатый баул между моей обувной полкой и вешалкой.
— До июня, а там посмотрим, — ответила Зоя, отдуваясь. — Мама сегодня утром сдала свою двушку жильцам на год вперёд. Очень приличная пара из Сургута, с двумя собачками.
— Вот как, — я перевела взгляд на мужа, который уже деловито расстёгивал куртку. — И кому же понадобились такие жертвы в разгар отопительного сезона?
— Семье, Надюша, семье! — Ольга Семёновна подняла вверх указательный палец. — У Зоиного Дениски весной свадьба, молодым нужно копить на первый взнос. Я как бабушка не могла остаться в стороне. Отдала все деньги от аренды внуку.
— Благородно, — кивнула я. — Только я не уловила связь между свадьбой Дениски в квартире Зои и баулами в моей прихожей. У Зои ведь трёхкомнатная квартира, верно?
Зоя всплеснула руками так, словно отгоняла шершня.
— Надя, ты в своём уме?! Где мы у меня маму положим? В проходной гостиной? У нас Дениска с невестой по утрам коктейли в блендере взбивают, у нас кот некастрированный с характером, а маме нужен покой и свежий воздух! А вы с Лёней вдвоём в двух просторных комнатах хороводитесь. Освободишь маме свой кабинет, перенесёшь свои склянки и книжки на кухню — не барыня, потеснишься ради благого дела!
Я посмотрела на эту троицу с искренним научным интересом. Всегда восхищалась людьми, которые проявляют чудеса щедрости за чужой счёт. Ольга Семёновна совершила гражданский подвиг в пользу Зоиного сына, Зоя горячо этот подвиг одобрила, а расплачиваться квадратными метрами собственной добрачной квартиры почему-то предстояло мне.
— В кабинет нельзя, — сказала я, щёлкнув замком на двери, ведущей в мою рабочую комнату, и опуская связку в карман домашних брюк. — Там на реставрации музейный фарфор девятнадцатого века и реактивы. Посторонним вход воспрещён.
— Мама тебе не посторонняя! — возмутился Леонид, проходя на кухню и ставя на стол увесистую литровую банку с янтарной жидкостью. — Между прочим, мама к тебе со всей душой. Смотри, какой подарок привезла.
— Да! — Ольга Семёновна гордо прошествовала следом и тяжело опустилась на табурет. — От сердца оторвала. Настоящий башкирский липовый мёд, горный, дикий! Две тысячи рублей за баночку отдала по знакомству. Ешьте, укрепляйте иммунитет, цените материнскую заботу.
Я подошла к столу, посмотрела на банку на просвет и открутила крышку. В нос ударил густой запах жжёной карамели.
— Ольга Семёновна, — спросила я, — вы его сегодня покупали?
— Вчера! Специально для тебя, неблагодарной, через весь город ехала!
— Напрасно тратились, — я достала из шкафчика чистую ложку, капнула немного тягучей массы в блюдце с тёплой водой, размешала и добавила из аптечки одну каплю обычного йода и капельку уксуса.
Жидкость в блюдце тут же зашипела мелкой пеной и приобрела отчётливый синеватый оттенок. Леонид и Зоя вытянули шеи.
— Это что за фокусы? — спросил муж.
— Элементарная химия, Лёня. Во-первых, настоящий липовый мёд качают в июле, и к началу ноября он уже обязан кристаллизоваться, то есть дать густую садку. Если в ноябре он жидкий, как слеза, и пахнет карамелью, значит, его либо перегрели выше сорока пяти градусов, убив все ферменты диастазы и превратив фруктозу в канцерогенный оксиметилфурфурол, либо сварили из обычного сахара. А синий цвет от капли йода и шипение от уксуса говорят о том, что для густоты туда заботливо подмешали крахмал и мел. Такие баночки стоят в ларьке у автобусной остановки по сто восемьдесят рублей, на вашей даже след от оторванного жёлтого ценника на донышке остался.
Ольга Семёновна возмущённо втянула носом воздух, схватила банку и прижала к груди.
— Да что ты понимаешь со своими пробирками! Вечно всё опошлишь! Лёня, скажи ей! Мы вообще-то по серьёзному вопросу пришли, а она тут экспертизы устраивает!
Леонид откашлялся, выпятил грудь, упёрся руками в бока и громко хлопнул ладонью по столешнице.
— Надя, разговор действительно серьёзный.
Я отодвинула стул и присела напротив.
— У нас в семье форс-мажор, — продолжил муж.
— Ещё один? — уточнила я. — Помимо сургутских собачек и крахмального мёда?
— Не паясничай! — одёрнул меня Леонид. — Позавчера у нашего кроссовера полетела коробка передач и сгорело сцепление. Машина встала на прикол. В автосервисе насчитали за ремонт полмиллиона, смысла чинить никакого не было. Короче, я сегодня с утра продал её перекупщикам на запчасти за сто двадцать тысяч рублей.
Я внимательно посмотрела на Леонида. Нашему кроссоверу было четыре года, пробег едва перевалил за пятьдесят тысяч километров, и ещё во вторник всё работало тише моего кота.
— Продал за сто двадцать тысяч? — переспросила я. — Машину, которая на рынке стоит полтора миллиона?
— Ты глухая или прикидываешься? — вмешалась Зоя. — Сказано же тебе понятным языком: коробка полетела! Железяка! Радуйся, что хоть сто двадцать дали, а не пришлось за эвакуатор до свалки доплачивать!
— И к чему это вступление? — спросила я, глядя прямо в бегающие глаза мужа.
— А к тому, Надя, — сказал Леонид, — что я мужчина и руководитель отдела снабжения. Мне без колёс зимой никак нельзя, да и маму нужно по поликлиникам возить. Я уже присмотрел отличный вариант с рук у знакомого, за семьсот тысяч. Мои сто двадцать тысяч с продажи уже есть. Завтра в субботу мы с тобой идём в банк, ты снимаешь со своего накопительного счёта свои шестьсот тысяч, которые ты за реставрационные заказы откладывала, и в понедельник утром я выкупаю машину.
— А веранду на моей даче в Сосновке я на какие шиши перекрывать весной буду? — поинтересовалась я.
— Переживёт твоя дача! — заявила Ольга Семёновна. — Здоровье матери и статус мужа важнее гнилых досок! В конце концов, мы одна семья или где? Лёня три года из кожи вон лезет, на его фирме кризис, зарплату урезали, ты как жена обязана подставить плечо!
Я перевела взгляд с лица свекрови на прихожую. Из бокового кармана дорожной сумки Леонида, стоявшей у двери, кокетливо выглядывало горлышко пятилитровой пластиковой канистры с ярко-синей жидкостью.
— Лёня, — спросила я, — а зачем человеку, который сегодня утром продал машину на запчасти, покупать вечером пятилитровый баллон зимней стеклоомывающей жидкости «Минус двадцать пять»?
Леонид вздрогнул и быстро покосился в коридор.
— Это… это я мужикам на работе взял по акции, — нашёлся он через секунду.
— А в кармане куртки у тебя вчера лежал свежий кассовый чек с автомойки «Блеск» на шестьсот пятьдесят рублей, — продолжила я тем же ровным тоном. — С указанием государственного номера нашего сломанного кроссовера. Ты его перед сдачей перекупщикам решил с воском и чернением резины намыть, чтобы им приятнее было?
Леонид судорожно поправил воротник рубашки, а Ольга Семёновна хлопнула ладонью по столу.
— Ты мне сына не допрашивай, следовательша нашлась! Сказано — сломалась, значит, сломалась! Ишь ты, чеки она по карманам проверяет! Короче, Надя, хватит дурака валять. Давай открывай вторую комнату, я с дороги устала, мне прилечь надо. А утром пойдёте с Лёней в банк!
— Слушайте меня внимательно, дорогие родственники, — сказала я, проверяя, плотно ли закрыта банка с меловой патокой, и придвигая её обратно к Ольге Семёновне. — Во-первых, ни одной копейки со своего счёта я не сниму. Во-вторых, никто в мою квартиру не переезжает. Чемоданы стоят у порога — катите их ровно в том направлении, откуда привезли.
— То есть как это?! — воскликнула Зоя. — А где мама спать сегодня будет?! Там в её квартире уже сургутские жильцы холодец на кухне варят!
— У тебя, Зоя, — сказала я. — В трешке. Между блендером Дениски и некастрированным котом. Вы же одна семья, подставьте плечо.
— Ну знаешь, Надя! — Леонид вскочил, демонстративно хватая свою куртку и сумку с синей канистрой. — Такого крохоборства я от тебя не ждал! Мама, поднимайся, ноги нашей сегодня здесь не будет! Поедем переночуем к Зое, а я завтра с утра вообще уеду к Петровичу на дачу, помогу ему воду из батарей на зиму слить. Пусть сидит одна в своих хоромах и думает над своим поведением до понедельника!
— Иди, Лёня, сливай, — кивнула я, открывая перед ними входную дверь. — Только пингвина на колёсиках в коридоре не забудьте.
Ольга Семёновна вышла на лестничную площадку с таким видом, словно её, особу королевских кровей, по недоразумению поселили в курятник. Когда они спустились, я закрыла дверь на верхний сувальдный замок, дубликат от которого был только у меня, и задумчиво посмотрела на телефон. Полчаса назад, когда муж мыл руки в ванной, на экран его смартфона пришло уведомление от службы доставки из посёлка Сосновка: «Ваш заказ угля и брикетов доставлен по адресу: улица Лесная, дом 14».
Улица Лесная, дом четырнадцать в Сосновке — это была моя собственная зимняя дача, доставшаяся мне от тётки Глафиры. И печного угля там не требовалось отродясь, потому что в доме стоял газовый котёл, зато у мужа Зои, Геннадия, через две улицы стоял дом с твердотопливным котлом.
Субботнее ноябрьское утро встретило посёлок Сосновку звонким ледком на лужах и запахом прелой хвои. Я сошла с утренней электрички в половине десятого и быстрым шагом направилась по Лесной улице к своему участку.
У моей калитки, опираясь на грабли, стоял сосед Аркадий Борисович — пенсионер шестидесяти трёх лет, бывший главный инженер теплосети и человек редкого ехидства.
— О, Надежда Павловна! — радостно приветствовал он меня, снимая кепку. — А ты чего пешком со станции? Твои-то уже полтора часа как на машине примчались!
— На какой машине, Аркадий Борисович? — уточнила я, останавливаясь у забора. — Леонид мне вчера вечером сообщил, что наш кроссовер приказал долго жить с полетевшей коробкой передач, а сам он уехал к какому-то Петровичу сливать воду из стальных радиаторов на зиму.
Аркадий Борисович расхохотался так, что с соседней берёзы с возмущённым карканьем слетела ворона.
— Воду из стальных радиаторов на зиму сливать?! Ну, снабженец твой даёт! Любой первокурсник техникума знает: сливать воду из стальных батарей и труб на зиму категорически нельзя! Пока система заполнена водой, кислорода в ней почти нет. А как только воду сольёшь и запустишь туда влажный воздух — внутренняя стенка стали от контакта с кислородом начинает ржаветь в десять раз быстрее, за две зимы трубы в решето превратятся! Если дом зимой не топится, систему заполняют безопасным пищевым пропиленгликолем, и никогда — дешёвым автомобильным этиленгликолем, потому что он ядовитый и при малейшей протечке потравит людей парами.
— Стало быть, за судьбу батарей Петровича можно не переживать, — заметила я. — А где же наш сломанный кроссовер?
— Да вон он, за углом у участка твоего зятя Гены стоит, — махнул рукой сосед. — Отполированный со всех сторон, аж крыша на солнце сверкает. А вся ваша честная компания — и Лёня, и маменька его Ольга Семёновна с баулами, и Зоя с Геной — у тебя в доме сидят. Котёл на полную катушку врубили, из трубы парит, чемоданы занесли. Я ещё спросил: «Лёня, а где же хозяйка?» А он мне: «Надюша в городе работает, а мы маму на зиму на свежий воздух перевезли!»
— Аркадий Борисович, — попросила я, — у вас в сарае случайно запасной личинки для английского замка и отвёртки не найдётся?
— Для хорошего человека — две найдутся! — оживился сосед, обожавший любые местные драмы больше футбола. — Пошли, Надежда Павловна, как раз инструмент захвачу и проконтролирую процесс!
Мы вошли во двор. Дверь моей веранды была распахнута, а из кухни доносился звон моих кузнецовских чашек и бодрый голос Ольги Семёновны:
— …И правильно ты, Лёнечка, придумал! В ноябре Надька сюда нипочём не поедет, что ей тут в грязи делать? Я тут до апреля как у Христа за пазухой перезимую, газ казённый, дом тёплый. А шкаф её книжный в гостиной мы с Геной сейчас в сарай вынесем, мне туда комод встанет!
Я поднялась на крыльцо и вошла в кухню. За моим дубовым столом восседали четверо: Ольга Семёновна в моей длинной кашемировой кофте, Леонид с бутербродом в руке, Зоя и её муж Геннадий — приземистый мужчина с маленькими, необычайно цепкими глазками. Посреди стола, рядом с вазочкой моего кизилового варенья, лежала толстая красная папка с файлами.
При виде меня бутерброд замер на полпути ко рту Леонида, а Зоя поперхнулась чаем.
— Доброе утро, — поздоровалась я, подходя к столу и первым делом накрывая ладонью красную папку. — Смотрю, с Петровичем и его радиаторами вопрос решился в рекордные сроки?
— Надя?! — Леонид вскочил, уронив салфетку. — Ты… ты чего здесь делаешь в субботу?!
— Приехала проверить, не вынесли ли мародёры мой книжный шкаф в сарай, — я раскрыла красную папку и с любопытством пробежала глазами верхние листы. — Так-так. Какая увлекательная беллетристика. Предварительный договор купли-продажи двухкомнатной квартиры в жилом комплексе «Речной». Покупатель — Ольга Семёновна. Внесённый аванс — два миллиона триста тысяч рублей. Окончательный расчёт в сумме четырёхсот пятидесяти тысяч рублей — до вторника десятого ноября.
Аркадий Борисович за дверью усердно заскрипел отвёрткой.
— Не смей трогать чужие документы! — заявила Ольга Семёновна, пытаясь выхватить папку, но я легко отвела руку в сторону и перелистнула страницу.
— Позвольте, какие же они чужие, если лежат на моём столе в моём доме? — возразила я, читая банковскую выписку. — Смотрите-ка: ежемесячные переводы от Леонида на счёт Ольги Семёновны по сто десять тысяч рублей на протяжении трёх лет. Тех самых трёх лет, Лёня, когда ты со слезой в голосе рассказывал мне про кризис на стройбазе, приносил домой двадцать тысяч на булавки и жил на моём полном пансионе, включая зимние ботинки и лечение твоего радикулита.
— А ты как хотела?! — подала голос Зоя, решив, что лучшая защита — это нападение. — Чтобы Лёня свои кровные в твою хату вкладывал?! У тебя всё своё, добрачное, а брат у меня что — бесприданник?! Вот мы с мамой и решили купить Лёне собственное жильё и оформить на маму, чтобы ты лапу не наложила!
— А сургутские жильцы с собачками в маминой квартире, стало быть, оплатили недостающий взнос, — резюмировала я, доставая из последнего файла сложенный вдвое лист. — И вишенка на торте: договор купли-продажи нашего кроссовера от третьего ноября. Продавец — Леонид, покупатель — Геннадий. Сумма сделки — сто двадцать тысяч рублей. Деньги получены полностью, автомобиль уже поставлен на учёт в ГИБДД на имя Геннадия.
Геннадий скромно потупил глазки и принялся ковырять ногтем клеёнку.
— Ну, теперь всё ясно, — я аккуратно сложила бумаги и оставила папку около вазочки с вареньем. — Схема уровня провинциального макиавеллизма. Зарплату прятал у мамы, общую машину фиктивно переписал за копейки на мужа сестры перед разводом, мамину квартиру сдал, маму привёз тайком зимовать на мою дачу, да ещё и хотел вытрясти из меня мои шестьсот тысяч, потому что вам до вторника не хватает четырёхсот пятидесяти тысяч на закрытие сделки по новостройке. Я ничего не упустила?
Леонид понял, что отпираться бессмысленно. И тут с ним произошла удивительная метаморфоза: вместо того чтобы смутиться, он расправил плечи, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и громко, самодовольно расхохотался.
— Ты слишком глупая, чтобы меня перехитрить, Надя! — отсмеявшись, произнёс муж. — Ну сунула ты нос в папку, ну прочитала — и что дальше? Что ты мне сделаешь? Три года ты меня кормила, поила и одевала, пока я капитал сколачивал! Все деньги лежат на счету мамы — ни копейки ты при разводе не увидишь! Машина по всем законам продана Гене за сто двадцать тысяч рублей, договор подписан, в ГАИ переоформлена! Максимум, на что ты можешь рассчитывать — это стребовать половину от суммы в договоре, то есть шестьдесят тысяч рублей на бедность!
Он победоносно обвёл взглядом родню. Ольга Семёновна одобрительно закивала, а Зоя довольно закивала, радостно потирая руки.
— А с дачи твоей мы сейчас спокойно уедем, невелика потеря! — продолжал куражиться Леонид. — Перекантуется мама пока у Зои. И не надейся, что без твоих денег сделка во вторник сорвётся! В понедельник с утра Гена берёт в банке потребительский кредит на четыреста пятьдесят тысяч под залог этого самого кроссовера, отдаёт мне, мы закрываем сделку по «Речному», а через месяц после нашего с тобой развода Гена переписывает машину обратно на меня! Вот как делаются дела, реставраторша!
— Ух ты, какой гроссмейстер! — восхитился Аркадий Борисович, проверяя механизм нового замка. — Прямо Остап Бендер в нашем садовом товариществе!
Леонид мгновенно перешёл с барского тона на возмущённый крик:
— А вас, пенсия, вообще никто не спрашивал! И ты, Надька, не смотри на меня как сыч! Тоже мне, интеллигенция музейная, всю жизнь над черепками просидела, а жизни не знаешь!
Он выпятил грудь и надул щёки от собственной значимости, совершенно не замечая, что сидит в чужом доме, доедает чужую колбасу и хвастается тем, что три года притворялся нищим ради маминой однокомнатной кубышки.
— Сними мою кофту с Ольги Семёновны, выложи на стол связки от дачи и городской квартиры и вынеси баулы за калитку, — сказала я. — У вас десять минут, пока Аркадий Борисович меняет замок.
— С удовольствием! — ответила Ольга Семёновна, стаскивая кофту. — Ноги моей больше не будет в твоей лачуге! Гена, бери чемодан!
Через десять минут вся компания стояла на улице у соседнего забора, возле сверкающего на ноябрьском солнце кроссовера. Аркадий Борисович уже насвистывал на моём крыльце, закручивая последний винт.
Я вышла за калитку, поправила шарф и внимательно посмотрела не на Леонида, а на Геннадия и Зою. Геннадий любовно протирал рукавом фару автомобиля.
— Гена, — обратилась я к мужу Зои. — А ведь Леонид дело говорит.
Геннадий насторожился и перестал тереть фару.
— В каком смысле, Надя?
— В самом прямом, — я подошла ближе. — Вы с Зоей люди практичные, считать умеете. По договору от третьего ноября ты совершенно официально купил у Леонида четырёхлетний японский кроссовер стоимостью полтора миллиона рублей всего за сто двадцать тысяч. Сделка зарегистрирована, машина в техпаспорте твоя. Единственная неприятность для тебя, Гена, заключается в том, что по тридцать пятой статье Семейного кодекса я, как супруга, не дававшая согласия на продажу по заниженной в двенадцать раз цене, могу в понедельник подать иск о признании сделки мнимой. Тогда машину поставят под арест, назначат экспертизу, и прощай твой кроссовер.
Геннадий часто-часто заморгал, а Зоя грозно шагнула вперёд:
— Ты нас судами не пугай!
— Да боже упаси, Зоя, зачем мне эта волокита? — ответила я. — Я женщина мирная, мне Леонид только что всё популярно объяснил про мои шестьдесят тысяч рублей. Поэтому у меня к вам с Геной деловое предложение. Прямо сейчас, в двенадцать часов, на Центральной улице возле станции работает дежурная нотариальная контора. Мы едем туда. Гена передаёт мне наличными мою законную половину по вашему договору — шестьдесят тысяч рублей. А я в присутствии нотариуса подписываю официальное нотариальное одобрение сделки купли-продажи автомобиля за сто двадцать тысяч рублей и заявление об отсутствии любых имущественных претензий к покупателю.
Я посмотрела прямо в маленькие глазки Геннадия.
— Ты понимаешь, что означает эта бумага, Гена? С моим нотариальным согласием сделка за сто двадцать тысяч рублей становится железобетонной и неоспоримой навсегда. Ни я, ни Леонид, ни Господь Бог уже никогда не смогут доказать, что продажа была фиктивной, или потребовать машину назад. Автомобиль за полтора миллиона становится полностью, бесповоротно твоим всего за шестьдесят тысяч рублей.
Геннадий от переизбытка чувств сглотнул. В его голове явно начался лихорадочный подсчёт будущей прибыли. Зоя мгновенно ухватила суть и ощутимо ткнула мужа локтем в бок.
А Леонид, решив, что я от расстройства добровольно отказываюсь от борьбы за машину ради жалких шестидесяти тысяч, радостно потер руки:
— Гена, соглашайся! Вези её к нотариусу прямо сейчас, пока эта блаженная не передумала! Сними с карточки шестьдесят тысяч и отдай ей под роспись, я тебе их в понедельник из кредитных денег до копейки верну!
— Конечно, Лёня, конечно! — засуетился Геннадий, распахивая двери кроссовера с небывалой галантностью. — Садитесь, Надежда Павловна, мигом домчим! Зоя, мама, грузитесь назад!
Через сорок минут мы вышли на крыльцо нотариальной конторы. В моей сумочке лежали двенадцать хрустящих пятитысячных купюр, а Геннадий бережно, двумя руками, словно хрустальную вазу, прятал во внутренний карман пиджака гербовый бланк моего нотариального одобрения сделки и расписку.
Леонид стоял на ступеньках, сияя, как начищенный пятак.
— Ну что, Надюша? — победно ухмыльнулся он, забирая из моих рук свою сумку с синей канистрой незамерзайки. — Получила свои шестьдесят тысяч отступных? На шпильки хватит! А мы поехали отмечать новоселье!
— Поезжайте, Лёня, — кивнула я, застёгивая пальто. — Только перед тем как праздновать, я хочу спросить у Геннадия одну маленькую деталь. Гена, скажи, пожалуйста: а какой тебе теперь резон в понедельник утром брать на своё имя кредит в четыреста пятьдесят тысяч рублей под бешеные проценты и отдавать деньги Леониду, а через месяц возвращать ему машину за полтора миллиона, если по всем официальным базам ГАИ, по подписанному Леонидом договору и с моего нотариального согласия этот кроссовер уже полностью твой, и ты только что заплатил за него свои кровные шестьдесят тысяч?
Пролетавшие мимо нотариальной конторы голуби, казалось, притормозили в воздухе, наблюдая за этой семейной сценой.
Леонид растерянно моргнул и повернул голову к мужу сестры. Геннадий застегнул куртку до самого подбородка, похлопал себя ладонью по карману с документами и посмотрел на шурина удивительно ясным, холодным взглядом.
— Ты чего это, Гена? — сказал Леонид. — Она же шутит, да? Гена, мы же с тобой договаривались по-родственному!
— По-родственному, Лёня, я только что из своего кармана шестьдесят тысяч живыми деньгами отдал и налог с постановкой на учёт оплатил, — произнёс Геннадий, пятясь к водительской двери. — А в договоре, между прочим, твоей рукой написано, что сто двадцать тысяч рублей ты от меня уже получил полностью и претензий не имеешь.
— Какие сто двадцать тысяч?! — выдал Леонид, хватаясь за дверную ручку кроссовера.
— Ты же мне ни копейки не давал, мы же бумажку для вида подписали, чтобы Надьку обвести!
— Ты это в суде расскажи, Лёня, — мгновенно вступила Зоя, грудью оттесняя брата от крыла автомобиля. — Сам только что на даче кричал, что договор законный и комар носа не подточит! А теперь мы, значит, должны и шестьдесят тысяч твоей жене подарить, и маму твою с баулами в своей квартире до лета терпеть, да ещё и Гена на свою шею кредит в полмиллиона повесит ради твоей квартиры?! Щас, разбежались!
— Зоя! Гена! Вы что творите?! — запричитала Ольга Семёновна, хватаясь за норковый берет.
— Это же Лёнина машина! И деньги на квартиру во вторник вносить надо, иначе сделка сорвётся!
— А насчёт квартиры, мама, мы сейчас дома за обедом отдельно поговорим! — сказала Зоя, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье рядом с мужем. — Раз тебе жить целый год негде, кроме нашего дивана в гостиной, и четыреста пятьдесят тысяч добавить некому, то поедем в понедельник к застройщику и оформим переуступку по этой квартире на нашего Дениску! А мы с Геной тогда уж так и быть продадим Генину старую «Гранту» и доплатим остаток!
— Какому ещё Дениске?! — возмутился Леонид, пытаясь ухватиться за багажник, где лежали чемоданы матери. — Там два миллиона триста тысяч моих денег вложено! Я три года на макаронах экономил!
— На мамином счету деньги лежали — значит, мамины! — высунувшись из окна, заявила Зоя. — А мама у нас женщина справедливая, она внука любит! Садись назад, мама, и ты, Лёня, залезай, пока мы добрые, а то пешком с чемоданами до нашего микрорайона пойдёте!
Дверь кроссовера закрылась, мотор мягко заурчал, и автомобиль, бодро мигнув поворотником, укатил по Центральной улице, увозя на заднем сиденье ошеломлённого Леонида в обнимку с фиолетовым чемоданом и канистрой синей незамерзайки.
В воскресенье вечером я вызвала мастера, сменила цилиндр и на нижнем замке входной двери своей городской квартиры, аккуратно сложила оставшиеся зимние вещи Леонида, его старые удочки и коллекцию галстуков в три плотных пакета и выставила их на коврик у лифта.
Ровно в семь часов в домофон позвонили. Я сняла трубку, но открывать подъезд не спешила.
— Надя, открой, это я! — раздался из динамика глухой, совершенно потухший голос Леонида. — За вещами приехал. На маршрутке.
Я спустилась на первый этаж и вынесла пакеты с удочками в тамбур подъезда.
Леонид стоял на крыльце под мелким ноябрьским дождём со снегом. От его вчерашнего величия не осталось и следа: воротник куртки поднят, шапка сбилась набок. Судя по всему, переговоры с Геннадием и Зоей по поводу макроэкономики и семейных ценностей прошли в напряжённой обстановке.
— Забирай, — сказала я, ставя пакеты у его ног. — Удочки перевязала бечёвкой, чтобы поплавки не побились. На развод я заявление через портал Госуслуг уже подала, споров о разделе имущества у нас с тобой, как ты сам справедливо заметил, больше нет: машина продана с моего согласия, твоя зарплата подарена маме.
Леонид тяжело вздохнул, посмотрел на тёплый свет в окнах нашего подъезда и вдруг жалобно шмыгнул носом:
— Надюша… Может, не надо горячиться, а? Ну бес попутал, ну сглупил! Ты не представляешь, что там у Зойки творится! Гена брелок от кроссовера под подушку прячет, мне даже за руль подержаться не даёт! А Зойка с матерью вчера до часу ночи ругались, в итоге мать сегодня утром подписала соглашение: переписывает договор по новой квартире на Дениску в обмен на то, что Гена завтра довносит четыреста пятьдесят тысяч и они прописывают маму к себе!
— А тебе какое почётное место выделили в этой финансовой пирамиде? — с искренним сочувствием поинтересовалась я.
— Раскладушку в проходной комнате за шкафом! — с надрывом пожаловался Леонид. — И кот их мне сегодня ночью в ботинки напрудил! Надя, пусти назад, я всё осознал, я теперь всю зарплату до копейки тебе на карту переводить буду!
Я посмотрела на этого пятидесятивосьмилетнего стратега, стоявшего под мокрым снегом в окружении трёх пакетов и связки бамбуковых удочек. Он напоминал фокусника, который хотел вытащить из чужой шляпы золотого кролика, но по рассеянности засунул туда собственную голову и застрял ушами в подкладке.
— Нет, Лёня, — сказала я, приоткрывая тяжёлую подъездную дверь. — Переводить мне ничего не нужно. Ты человек слишком умный, коммерческий, с большим размахом. Боюсь, с моей врождённой глупостью я просто не потяну полёт твоей мысли. Береги ботинки от кота.
Я шагнула в тёплый подъезд, прикрыла за собой дверь и с удовольствием подумала о том, что шестьдесят тысяч рублей от Геннадия как раз покроют покупку нового автоматического котла для моей веранды в Сосновке, а ещё останется на ящик отличного настоящего мёда — без мела, крахмала и родственников в придачу.
