— Плати за банкет сама, ты же пригласила родню! — заявил жених перед самой росписью, нервно поправляя шелковый галстук перед узким зеркалом в холле загса.
Полина замерла. Букет из кремовых роз и гипсофилы, бережно стянутый атласной лентой, внезапно показался ей неподъемным, словно его отлили из чугуна. Вокруг сновали пары, шуршали кринолины, пахло дорогим парфюмом, дешевым лаком для волос и волнением, а в этом маленьком закутке у мраморной колонны воздух вдруг стал густым и удушливым.
— Вадим, ты в своем уме? — тихо, чтобы не привлекать внимания других гостей, спросила она. — Какой банкет? Мы же договаривались еще два месяца назад. Все траты делим строго пополам. Я закрыла фотографа, ведущего и каравай, ты оплачиваешь зал и кухню. Твой аванс там уже лежит, осталось внести остаток управляющему перед подачей горячего.
— Договаривались, пока твои деревенские не решили приехать полным составом! — Вадим скривил тонкие губы и резко повернулся к ней. В его серых глазах не было ни тепла, ни предсвадебного трепета, только въедливый, мелочный расчет. — Тетя Клава из Костромы, ее муж, двое их сыновей-лбов, да еще троюродная сестра с коляской. Это что такое вообще? Я заказывал ресторан на сорок человек, а у нас в списке уже пятьдесят два! Мои родители, между прочим, пригласили только самых близких: отца, мать, дядю с тетей и начальника папы с супругой. Интеллигентные люди, сядут чинно, тост скажут, подарят конверт. А твои? Сколько они в конверт положат? Банку маринованных огурцов? Почему я должен оплачивать их банкетные порции из своих накоплений?
Полина почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Сквозь макияж, который визажист накладывала два часа, проступили красные пятна возмущения.
— Тетя Клава растила меня два года, когда мама лежала в больнице после аварии, — голос девушки задрожал, но она удержала себя в руках. — Она продала свою швейную машинку, чтобы оплатить мне первый семестр института, пока я не устроилась работать в библиотеку! А братья приехали на ночном поезде в плацкарте, чтобы просто обнять меня. И мы добавляли эти двенадцать стульев вместе с тобой три недели назад. Ты лично кивнул администратору!
— Мало ли что я кивнул, чтобы ты истерику не устраивала, — хмыкнул Вадим. — Я думал, у тебя совесть есть, и ты сама переведешь разницу. Короче, разговор окончен. Вот тебе терминал администратора ресторана, он мне скинул ссылку на оплату оставшейся суммы. Там сто восемьдесят тысяч. Либо ты прямо сейчас с телефона переводишь деньги, либо я отменяю бронь на второй зал, и твои родственники идут гулять по скверу. Паспорта у регистратора, через семь минут нас вызовут. Переводи.
Сзади послышался мягкий шелест тяжелого платья цвета перезрелой сливы. К ним подошла мать Вадима, Нина Павловна. Ее лицо с идеальной укладкой выражало ту степень снисходительной строгости, с которой обычно смотрят на провинившихся школьников.
— Что за шум, дети мои? — елейным, но при этом звенящим сталью голосом поинтересовалась будущая свекровь. — На нас уже регистратор косится. Вадик, подтяни пиджак, морщит на спине. Полина, ты чего побледнела? Тушь потечет, на фотографиях будешь как панда.
— Мама, скажи ей, — бросил Вадим, не глядя на невесту. — Я сказал Полине, что доплачивать за ее костромскую родню не собираюсь. У меня деньги отложены на первый взнос по автокредиту, я не благотворительный фонд. Пусть платит сама, раз развела здесь колхоз.
Нина Павловна вздохнула, аккуратно взяла Полину за запястье своими холодными, унизанными золотыми кольцами пальцами и сжала чуть сильнее, чем требовалось для утешения:
— Полиночка, деточка. Вадик абсолютно прав. Мужчина должен мыслить стратегически. Мой сын не обязан кормить людей, которых видит в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни. Ты выходишь замуж в приличную городскую семью. Твоя семья должна понимать субординацию. Если у них нет денег на ресторан, они могли бы просто постоять на крыльце с цветами и поехать на вокзал. Переведи деньги, не позорь нас перед гостями. У тебя же есть заначка, ты сама хвасталась, что премию годовую на работе получила.
Полина смотрела на этих двоих и словно впервые видела их настоящие лица.
Два года отношений. Два года она старалась быть идеальной: готовила сложные ужины после тяжелых смен в архиве, гладила рубашки Вадима со стрелками по особой технологии, терпела бесконечные поучения Нины Павловны о том, как правильно подавать чай и почему занавески должны быть непременно с жаккардовым узором. Ей казалось, что Вадим просто бережливый. «Мужчина должен уметь считать копейку», — повторяла мама перед смертью. Но бережливость оказалась липкой, уродливой скупостью и презрением ко всему, что было дорого самой Полине.
— Премию? — тихо переспросила Полина, высвобождая руку из цепких пальцев свекрови. — Да, Нина Павловна. У меня есть премия. И накопительный счет, куда я откладывала деньги на наше свадебное путешествие в Карелию. Вы же знаете, Вадим сказал, что Карелия — это дорого, и предложил поехать на дачу копать картошку.
— И правильно предложил! — отрезала Нина Павловна. — Картошка своя будет, экономия. А воздух в деревне тот же самый.
Двери зала торжественной регистрации распахнулись. Из них вышла зарёванная от счастья пара в окружении шумной толпы с лепестками роз. Женщина в строгом синем костюме с золотым гербом на лацкане громко объявила:
— Брачующиеся Романов Вадим Сергеевич и Соколова Полина Дмитриевна, пройдите в зал!
Вадим самодовольно усмехнулся, расправил плечи и протянул Полине согнутую в локте руку:
— Пошли. Телефон потом достанешь, скинешь ресторану чек. Но учти: если до трех часов оплата не упадет, я скажу официантам убрать лишние приборы.
Полина посмотрела на его локоть, обтянутый дорогой шерстью костюма, который она, к слову, помогла ему выбрать и даже добавила треть суммы, потому что ему «не хватало на бренд». Затем перевела взгляд в глубину коридора.
Там, на жестких банкетках, сидела ее тетя Клава. В скромном, отглаженном ситцевом платье с кружевным воротничком, в туфлях на небольшом каблучке, которые она берегла для самых торжественных случаев. Рядом сидел дядя Гриша, неловко державший на коленях тяжелый пакет с домашними пирогами с капустой — он знал, что племянница с утра ничего не ела. Братья, Мишка и Сергей, рослые, плечистые парни в чистых белых рубашках, тихо переговаривались, смущаясь блеска столичного загса, но в их глазах светилась такая неподдельная гордость за свою Полину, за их маленькую девочку, добившуюся всего самой…
У Полины перехватило дыхание. И в эту самую секунду что-то внутри нее с сухим щелчком встало на свое место. Пелена, туманившая глаза последние два года, мгновенно спала.
— Нет, Вадим, — сказала она четко и громко.
— Что «нет»? — нахмурился он. — Перестанешь упрямиться?
— Я не пойду в этот зал. И денег я переводить не буду. Ни ресторану, ни тебе.
В коридоре загса на секунду повисла мертвая тишина. Женщина-регистратор замерла с папкой в руках. Нина Павловна поперхнулась воздухом, ее брови взлетели вверх:
— Полина, ты с ума сошла?! Здесь люди! Здесь начальник Сергея Петровича! Ты позоришь нас!
— Я позорю? — Полина усмехнулась, чувствуя невероятную, опьяняющую легкость, которая разливалась по телу вместо прежней тоски. — Нет, Нина Павловна, это вы себя позорите. Вы и ваш драгоценный сын, который за двадцать минут до росписи вымогает у меня деньги за то, чтобы мои родные люди смогли сесть за стол.
— Полина, прекрати этот цирк! — прошипел Вадим, хватая ее за плечо. Лицо его побагровело от злости и унижения. — Ты понимаешь, сколько людей собралось? Ты понимаешь, что ты делаешь?! Если мы сейчас не зайдем туда, все кончено! Слышишь? Я с тобой жить после такого не стану!
Полина спокойно посмотрела ему в глаза и резким движением сбросила его руку со своего плеча:
— А я с тобой жить и не собираюсь. Спасибо за предупреждение, Вадим. Очень вовремя. Ты сэкономил мне как минимум пару лет жизни, которые я потратила бы на развод и дележку чайных ложек.
Она повернулась к регистратору, которая с округлившимися глазами наблюдала за развернувшейся драмой:
— Простите за беспокойство. Регистрации не будет. Верните, пожалуйста, мой паспорт.
Женщина молча кивнула, быстро достала бордовую книжечку из папки и протянула девушке. Полина забрала паспорт, положила его в сумочку, а затем сняла с головы короткую фату. Тонкая ткань зацепилась за шпильку, но девушка безжалостно дернула ее, даже не поморщившись.
— Ты дура! — крикнул Вадим ей в спину, совершенно забыв про свой интеллигентный лоск. — Истеричка ненормальная! Кому ты нужна будешь без квартиры, без мужа, со своей нищей родней?! Тетке своей иди плачься! Ресторан я сниму прямо сейчас, и мы с моими гостями отлично проведем время без тебя!
— На здоровье, — обернувшись, улыбнулась Полина. — Только помни, милый: задаток за ведущего и фотографа был оформлен на мой паспорт. И я прямо сейчас позвоню им и отменю их работу. Веселитесь под радиоприемник.
Она развернулась на каблуках и твердым шагом направилась к родственникам. Тетя Клава уже встала, встревоженно глядя на племянницу. Дядя Гриша поднялся следом, готовый в любую секунду закрыть Полину широкой спиной от надвигающегося скандала.
— Полиночка, доченька, что стряслось? — взволнованно прошептала тетя Клава, прижимая натруженные руки к груди. — Вы поругались? Из-за нас, да? Мы уйдем, мы сейчас же на вокзал пойдем, только не губи счастье свое!
Полина подошла к родным, обняла тетю за худенькие плечи, уткнулась носом в знакомый с детства запах ванили и лаванды и впервые за утро искренне, тепло улыбнулась:
— Никуда вы не пойдете, тетя Клава. И счастье мое не погублено. Наоборот, только что спасено. Свадьбы не будет. Этот человек нас предал. Но праздник у нас будет!
Братья переглянулись. Мишка хмуро глянул в сторону Вадима, который яростно тыкал пальцем в экран смартфона, пока Нина Павловна махала на него кружевным платком:
— Полина, ему морду набить? Ты только скажи. Мы с Серым быстро ему объясним правила приличия.
— Не надо, Миша, — покачала головой девушка. — Он не стоит даже того, чтобы вы об него руки пачкали. Пойдемте отсюда. На свежий воздух.
Они вышли на широкое крыльцо загса. Осеннее солнце, яркое и неожиданно теплое для конца октября, заливало гранитные ступени золотом. Ветер приятно холодил разгоряченное лицо. Полина глубоко вдохнула полной грудью. Букет роз она без сожаления опустила в урну у выхода.
— Так, семейный совет, — бодро произнесла она, глядя на слегка растерянных родственников. — Дядя Гриша, где ваши пироги?
— Да вот они, дочка, горячие еще, в полотенце завернуты, — растерянно отозвался дядя, протягивая пакет.
— Отлично. У меня на карточке есть деньги, которые предназначались для банкета, который мне пытались продать втридорога. Мы идем в то уютное грузинское кафе на набережной, помните, тетя Клава? Где в прошлый раз мы ели хачапури. Мы снимем там весь второй этаж, закажем шашлык, хинкали, домашнее вино и будем праздновать!
— Что праздновать-то, родная? — со слезами на глазах спросила тетя Клава.
— Мое освобождение, — твердо ответила Полина. — И то, что у меня есть вы. Настоящие.
Через два часа в небольшом уютном зале на берегу реки гремела музыка. Никаких напыщенных тостов от начальников, никакого фальшивого пафоса. Столы ломились от горячей, вкусной, сытной еды: сочные шашлыки на углях, зелень, сыры, ароматные лепешки прямо из печи. Дядя Гриша, выпив рюмку чачи, раскраснелся и рассказывал смешные байки из молодости. Братья уплетали мясо за обе щеки, а тетя Клава держала Полину за руку и тихо говорила:
— Бог отвел, девочка моя. Ох, как отвел. Скупость ведь не в кошельке сидит, она в душе гнездится. Человек, который на куске хлеба для твоей родни экономит, потом тебя саму попрекать каждым куском станет. Я всю жизнь прожила, таких насквозь вижу. Ты сильная, ты у нас умница. Найдешь еще свое счастье, настоящего мужчину найдешь, для которого твоя семья родной станет.
Полина слушала ее и чувствовала, как внутри разливается невероятный покой. Белое платье, туго затянутое в талии, она уже расстегнула на пару пуговиц, накинув на плечи теплый шерстяной платок, подаренный тетей. Ей было легко.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось имя: «Вадим».
Полина сбросила вызов. Через минуту пришло длинное сообщение:
«Ты опозорила меня перед отцом и перед его руководством! Они сидят в ресторане, а ведущий отказался работать, потому что ты отозвала предоплату! Нам пришлось заказывать музыку у местного диджея за отдельные деньги! Ты ненормальная эгоистка. Верни мне половину стоимости свадебного торта, он оплачен полностью с моей карты, а тебя там даже нет! И ключи от моей квартиры оставь у консьержа сегодня же!»
Полина даже не разозлилась. Она просто рассмеялась. Настолько это было мелко, жалко и предсказуемо.
— Что там, Полинка? — спросил Мишка, жуя хачапури.
— Да бывший жених требует вернуть половину денег за торт, — с улыбкой ответила она.
Дядя Гриша крякнул от возмущения:
— Вот ведь крохобор! Тьфу, прости господи. Давай я ему сам позвоню и скажу, куда он этот торт себе засунуть может?
— Не надо, дядя Гриш. Я сама отвечу.
Полина набрала короткий ответ: «Торт съешь сам, тебе понадобится сладкое, чтобы заесть горечь своего поражения. Ключи будут у консьержа через час. Вещи я уже собрала вчера вечером, предчувствие было. Прощай, Вадик. И не подавись вишенкой».
Она заблокировала его номер, а следом отправила в черный список номер Нины Павловны, от которой уже начали сыпаться голосовые сообщения с угрозами и проклятиями. Затем достала сим-карту, повертела ее в руках и, не раздумывая, сломала пополам.
— Вот и всё, — сказала она, бросив обломки пластика в пепельницу. — Начинается новая жизнь.
На следующий день Полина проснулась в крошечной съемной однокомнатной квартире на окраине города. Она нашла ее за пару дней до свадьбы — интуиция, которой она боялась верить, шептала ей, что союз с Вадимом висит на волоске. Вещи в коробках стояли вдоль стен, на полу лежал старый палас, но в окна светило яркое утро, и впервые за долгие месяцы у нее не болела голова от постоянного напряжения.
Тетя Клава и дядя Гриша уехали утренним поездом, оставив на кухне три трехлитровые банки с солеными груздями, мешочек сушеных яблок и сверток с запеченной курицей. Мишка и Сергей помогли перетащить тяжелые чемоданы из квартиры Вадима рано утром, пока тот спал после вчерашнего банкета.
На работе в понедельник царила тишина. Полина работала старшим архивариусом в крупном проектном институте. Работа требовала усидчивости, предельной концентрации и внимания к деталям — качеств, которых у Полины было в избытке. Коллеги, зная, что в выходные должна была состояться свадьба, осторожно поглядывали на ее безымянный палец, на котором не было кольца.
Лишь пожилая коллега, Тамара Васильевна, женщина мудрая и повидавшая всякое, подошла к ее столу во время обеда, поставила перед ней чашку крепкого чая с чабрецом и тихо спросила:
— Не сложилось, Полиночка?
— Слава богу, не сложилось, Тамара Васильевна, — честно ответила девушка. — Чуть было не вляпалась на всю жизнь.
Тамара Васильевна понимающе кивнула:
— Молодец, что на пороге остановилась. Многие из страха перед людским судом шаг через порог делают, а потом всю жизнь в петле из обид и унижений живут. Ты сильная. Работа есть, голова на плечах есть, а остальное приложится.
Прошло три месяца. Наступил морозный январь.
Полина полностью погрузилась в работу. Она взяла дополнительный проект по оцифровке старых фондов, за который обещали хорошую прибавку к зарплате. Вечерами она читала книги, варила ароматный суп на своей крошечной кухне и наслаждалась тем, что никто не указывает ей, сколько ложек сахара класть в чай и почему ее родственники не соответствуют высокому стандарту семьи Романовых.
Вадима она не видела и не слышала с того самого дня в загсе. Общие знакомые передавали сплетни: мол, Вадим всем рассказывал, что невеста сбежала, потому что оказалась меркантильной авантюристкой, требовавшей переписать на нее квартиру. Полина лишь пожимала плечами — пусть говорит что угодно, ей было все равно.
В конце января в институте случился аврал. Приехал крупный подрядчик из Сибири — строительная компания, которая взялась за реконструкцию исторического моста. Для расчетов срочно потребовались уникальные чертежи пятидесятых годов, хранившиеся в нижних запасниках архива.
Директор лично привел представителя компании в архив.
— Полина Дмитриевна, выручайте, — взмолился директор, круглолицый Семен Ильич. — Это Андрей Николаевич Воронов, главный инженер проекта. Им кровь из носу нужны чертежи опор номер четыре и семь. Никто, кроме вас, в этих пыльных лабиринтах не разберется.
Полина подняла глаза от монитора и встретилась взглядом с Андреем.
Мужчине было около тридцати пяти. Высокий, широкоплечий, в простом свитере грубой вязки и потертой кожаной куртке. На его щеке темнел небольшой шрам, а на руках виднелись мозоли — руки человека, который не просто сидит в кабинетах, а лично проверяет каждый болт на стройке. Но больше всего Полину поразили его глаза — глубокие, спокойные и удивительно внимательные.
— Здравствуйте, Полина Дмитриевна, — его голос оказался низким и бархатистым. — Простите, что свалились как снег на голову. Если поможете найти эти папки, с меня причитается. Хоть ящик шоколада.
— Шоколад оставьте себе, Андрей Николаевич, — сдержанно улыбнулась девушка. — А чертежи найдем. Идемте в третье хранилище, там холодно, накиньте куртку.
Они провели в полутемном, пропахшем старой бумагой архиве почти четыре часа. Андрей не стоял в стороне, как это делали многие столичные чиновники, а сам лазил по металлическим стремянкам, снимал тяжелые пыльные папки, аккуратно листал ветхие страницы и искренне восхищался работой советских инженеров.
— Вы поразительно ориентируетесь в этом хаосе, — заметил он, когда нужная папка с пожелтевшими чертежами наконец легла на стол. — Я думал, мы до ночи здесь просидим.
— Это не хаос, это система, — ответила Полина, отряхивая руки от пыли. — Главное — понимать логику тех, кто ее создавал.
— Логика — редкая вещь в наше время, — Андрей посмотрел на ее тонкие пальцы, испачканные графитом. — Вы замерзли, Полина. Здесь ледник. Позвольте мне хотя бы угостить вас обедом в благодарность. Внизу есть неплохая столовая, или можем доехать до нормального кафе.
Полина хотела отказаться по привычке — после истории с Вадимом внутри нее стоял прочный забор недоверия к мужчинам. Но в глазах Андрея не было ни масляного интереса, ни фальшивого лоска. В них была простая человеческая благодарность и теплота.
— В столовую согласна, — кивнула она. — Там пекут отличные пирожки с повидлом.
Обед в шумной институтской столовой перерос в долгий разговор. Андрей рассказывал о стройках на Севере, о морозах в сорок градусов, о том, как однажды спасал бульдозер, провалившийся под лед, и смеялся над своими неудачами легко и открыто. Полина неожиданно для себя рассказала о своем детстве в Костроме, о тете Клаве и о том, как пахнет сушеное сено в августе.
Она ничего не сказала про несостоявшуюся свадьбу, но Андрей и сам не лез с личными вопросами. Он просто слушал — внимательно, не перебивая, глядя на нее так, словно каждое ее слово имело значение.
С этого дня Андрей стал появляться в институте регулярно. Сначала по делу — проект требовал согласований, а потом и вовсе без видимого повода. То занесет коробку настоящих сибирских кедровых орехов («ребята с родины передали, мне одному не съесть»), то принесет стаканчик горячего кофе с корицей прямо в архив, зная, как мерзнет Полина на сквозняках.
Он не давил, не устраивал пышных ухаживаний, но его присутствие в жизни девушки ощущалось как надежная гранитная опора.
К весне они начали гулять по вечерам. Андрей оказался удивительно щедрым человеком — не той показушной щедростью, когда бросают деньги на ветер ради впечатления, а глубокой, искренней. Он мог остановиться у бабушки, торгующей вербой у метро, и выкупить все ее букетики, просто чтобы пожилая женщина пошла домой в тепло.
Однажды в апреле они сидели в том самом сквере у загса — судьба словно специально привела их на это место. Было тепло, набухали почки на липах, в воздухе пахло талой водой и новой весной.
— Полина, — вдруг тихо сказал Андрей, глядя на монументальное здание загса. — Я ведь знаю, что у тебя здесь произошло осенью.
Полина вздрогнула и повернулась к нему:
— Откуда?
— Семен Ильич как-то обмолвился. Сказал, что ты девчонка с характером из кремня, бросила жениха прямо перед алтарем за то, что он оказался сволочью.
Полина опустила голову, крутя в руках пуговицу на пальто:
— Он требовал, чтобы я сама заплатила за банкет, потому что приехала моя родня из деревни. Назвал их колхозом. Сказал, что они недостойны сидеть за одним столом с его приличными родителями.
Андрей долго молчал. Его кулаки на коленях сжались так, что побелели костяшки пальцев, а шрам на щеке потемнел.
— Дурак твой жених, — глухо произнес он. — Несусветный, слепой дурак. Родня — это корни дерева. Рубишь корни — дерево сохнет и падает от первого же порыва ветра. Мои родители всю жизнь в деревне под Красноярском прожили. Руки в земле, спины согнутые. И если бы какая-нибудь фифа посмела скривить нос при виде моей матери…
Он повернулся к Полине, накрыл ее ладонь своей широкой, теплой рукой:
— Ты всё правильно сделала. Ты молодец.
И в этот момент из дверей загса вышла шумная процессия.
Полина машинально подняла глаза и замерла от изумления. С гранитного крыльца спускался Вадим. Рядом с ним семенила пухлая невысокая девушка в нелепо пышном платье, усыпанном дешевыми блестками. На лице невесты читалось глуповатое обожание, а вот Вадим выглядел издерганным и серым. Сзади привычной царственной походкой шествовала Нина Павловна, но даже на ее лице сквозило раздражение — видимо, новая невестка не во всем соответствовала высоким стандартам столичной интеллигенции.
Вадим случайно бросил взгляд на скамейку в сквере и споткнулся на ровном месте.
Он увидел Полину. Но не ту заплаканную, растерянную девочку, которую он пытался унизить за сто восемьдесят тысяч рублей, а цветущую, красивую женщину в элегантном изумрудном пальто, с сияющими глазами. Рядом с ней сидел высокий, статный мужчина, от которого за версту веяло уверенностью, силой и достатком, который не измеряется брендовыми тряпками.
Вадим дернулся, словно хотел подойти, но Нина Павловна резко дернула его за рукав:
— Вадик! Куда ты смотришь? Фотограф ждет! Кристина, держи шлейф, ты всю подошву испачкаешь!
Новая невеста капризно надула губы:
— Вадик, ты обещал, что лимузин будет белый, а подали серый! И вообще, почему мы едем в пиццерию, а не в ресторан, как договаривались? Моя мама сказала, что ты жмот!
— Замолчи, Кристина! — огрызнулся Вадим, и его голос разнесся по скверу. — Твоя мама сама за пиццерию не доплатила!
Шумная процессия двинулась к машинам, продолжая препираться прямо на ходу.
Андрей посмотрел на эту сцену, потом перевел взгляд на Полину и тихо усмехнулся:
— Это он?
— Он, — ответила Полина, чувствуя, как внутри не шевельнулось ровным счетом ничего. Ни злости, ни обиды, ни торжества. Только легкая, светлая жалость к человеку, который добровольно запер себя в тюрьме собственной мелочности.
— Знаешь, — Андрей повернулся к ней всем корпусом и заглянул прямо в глаза, — я в мае собираюсь в отпуск. Впервые за три года. Хочу поехать в Сибирь, показать родителям родные места. А по дороге… по дороге мы могли бы заехать в Кострому. Познакомишь меня с тетей Клавой и дядей Гришей? Я пироги с капустой с детства люблю.
Полина посмотрела в его открытые, надежные глаза, в которых не было ни капли фальши, и ее губы тронула легкая, теплая улыбка.
— Заедем, Андрей. Обязательно заедем. Тетя Клава как раз обещала в мае клубничное варенье сварить. И знаешь что? Она будет очень рада.
