Соня приехала к свекрови за папкой с документами на машину и рассчитывала уложиться минут в десять. В прихожей она чуть не упала, зацепившись носком сапога за высокие резиновые забродники, которые стояли поперек коридора и уже оставили на коврике грязную лужицу. Забродники были Костины, новые, с еще не оторванной биркой на голенище. Утром муж поцеловал ее в висок и сказал, что до вечера будет на объекте в Мытищах.
Из комнаты доносился его голос, бодрый и громкий, каким Костя говорил только про футбол и про рыбалку.
– А Вадик пусть мормышки свои берет, я ему сто раз говорил, что мои он теряет!
Соня прошла в комнату, не снимая куртки. Костя полулежал на диване, закинув ноги в шерстяных носках на журнальный столик, и держал телефон у уха. Ирина Павловна сидела за обеденным столом в очках, перед ней лежали тетрадный листок в клетку и старый калькулятор с липкими от времени кнопками. Свекровь что-то складывала и шевелила губами.
Костя увидел жену и сказал в трубку, что перезвонит, но ноги со стола убрал не сразу.
– О, Сонька. А ты чего здесь?
– За документами на машину. А ты чего здесь? У тебя объект в Мытищах.
– Да я на час заскочил, мать попросила кран посмотреть.
Ирина Павловна так и не подняла головы от листка. Она нажала на калькуляторе еще две кнопки, недовольно цокнула и переписала цифру.
– Соня, хорошо, что ты пришла, сама бы тебе звонить собиралась. Значит, смотри. Лодка с мотором на двое суток двенадцать тысяч, база восемнадцать, бензин Костя считает тысяч пять, продукты на четверых еще тысяч семь. Снасти он сам докупит. Переведешь до пятницы, а то бронь сгорит, там очередь.
Соня так и стояла посреди комнаты с ключами от машины в руке. Брелок с маленьким пластиковым ежиком качался у нее под пальцами.
– Платить буду я? За его лодку, его рыбалку и его друзей? – переспросила она.
Ирина Павловна кивнула, сняла очки и впервые посмотрела на невестку, причем посмотрела с удивлением, как смотрят на человека, который переспрашивает, какое сегодня число.
– А ты разве не знаешь, что Костя уже всем рассказал?
Костя вскочил с дивана так резко, что журнальный столик проехал по ламинату.
– Мам, ну я же сказал, я сам с ней поговорю! Сонь, только не начинай, ладно? Поездка с весны запланирована, мы с мужиками еще в апреле договорились.
– С какой весны, Костя? Ты мне про нее первый раз…
– Да там вообще копейки! – Он замахал руками, будто отгонял комаров. – Ну сорок, ну сорок пять от силы. Тебе же премию дали в прошлом месяце, ты сама хвасталась.
Соня почувствовала, как у нее загорелись уши. Премию ей дали за годовой отчет, который она сводила по ночам три недели подряд, шестьдесят три тысячи. Сорок из них уже лежали на отдельной карте под плитку для ванной, потому что ванная у них с мая стояла с голыми бетонными стенами, а остальное Соня отложила на смеситель и работу плиточника.
– Я ее не хвасталась, я ее посчитала, – сказала она. – Ты помнишь, на что она пошла? Ты стоял рядом со мной в магазине и сам выбирал эту дурацкую серую плитку под камень!
– Ну плитка подождет, она никуда не денется. – Костя усмехнулся и развел руками. – Ну ты же понимаешь, что мужики без рыбалки никак не могут.
– А я без ванной могу?! Я с мая моюсь и смотрю на бетон, у меня мыло на табуретке лежит! Объясни мне, почему твоя рыбалка – это моя обязанность? Почему, Костя?!
– Не ори при матери.
– А я буду орать! – Соня схватила со стола листок со списком и тряхнула им перед его лицом. – Ты здесь при матери мои деньги делишь, а я должна шепотом разговаривать?
Она смяла листок в кулаке, и Ирина Павловна вздрогнула, словно смяли что-то ее собственное. Костя покраснел пятнами, от шеи вверх, и шагнул к жене, но мать вдруг стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнул калькулятор.
– Костя, иди на кухню. Посиди там и дверь закрой.
– Мам, да она сейчас…
– Иди, я сказала.
Он постоял, переводя взгляд с матери на жену, потом ушел, громко топая в шерстяных носках. Дверь на кухню закрылась с таким хлопком, что в серванте звякнули рюмки.
Ирина Павловна протянула руку, и Соня, сама не понимая зачем, отдала ей смятый листок. Свекровь расправила его на столе ладонью, аккуратно, разглаживая каждый сгиб, и заговорила тихо, глядя на клеточки.
– Я тебе одну вещь скажу, только ты не кричи. Я ему третий месяц эти поездки оплачиваю. В июне давала тридцать, в июле двадцать пять. А в августе он попросил на лодку, я перевела двадцать восемь.
– Вы что-то путаете, Ирина Павловна. В августе их брат Вадима вез, у него своя лодка.
– Своя? – Свекровь подняла на нее глаза. – А мне Костя сказал, что вы с ним вместе решили, что я помогу с лодкой, а ты с продуктами. Сказал, ты в курсе и согласна. Я еще удивилась, что ты мне спасибо не сказала.
Соня хотела ответить, что это бред, но Ирина Павловна уже нашла в телефоне приложение банка и развернула экран к ней. Перевод от двенадцатого августа, двадцать восемь тысяч, подпись к платежу короткая: на лодку, сынок, отдыхай. Соня помнила тот вечер. Костя уезжал в пятницу с одним термосом и пакетом бутербродов, которые она ему нарезала, и в дверях смеялся, что Вадимов шурин все оплатил сам, потому что у него юбилей и ему не жалко.
Ключи с ежиком выскользнули у нее из пальцев и упали под стол, а она даже не наклонилась за ними.
– Костя! – крикнула Соня в сторону кухни. – Иди сюда! Телефон с собой бери!
Он вышел не сразу, а когда вышел, уже держал в руке бутерброд с колбасой, словно хотел показать, что ему все это безразлично.
– Ну что опять?
– Покажи мне переписку с тем, кто организует поездку. С базой, с лодочником, с кем ты там договаривался.
– Ты серьезно? – Костя откусил бутерброд и заговорил с набитым ртом. – Ты опять мне устраиваешь проверку на ровном месте? Ты в своей бухгалтерии проверяй, Соня, а дома я тебе не подотчетный! Люди просто отдохнуть хотят, а ты как налоговая!
– Костя, – сказала Ирина Павловна, и голос у нее стал сухим и незнакомым. – Объясни мне, почему ты собирал деньги и с меня, и с нее.
Он перестал жевать и посмотрел на мать с искренней обидой, будто она первая из всех нарушила какой-то договор.
– Мам, ну ты чего? Мы же семья, все друг другу помогают. Сегодня вы мне, завтра я вам, тоже мне трагедия.
Он даже улыбнулся, той самой улыбкой, от которой Соня когда-то, лет девять назад, растаяла на свадьбе у подруги. Сейчас эта улыбка висела на его лице криво, как плохо приклеенный ценник.
– Сумму назови, – сказала Соня. – Сколько ты всего собрал на эту рыбалку? Точно, до рубля.
– Да я не помню до рубля!
– Вспоминай! – заорала она так, что сама испугалась собственного голоса. – Ты же мне каждый чек из «Пятерочки» в лицо тычешь, когда я лишний йогурт куплю! Вспоминай!
Костя положил бутерброд прямо на скатерть, на мамину чистую скатерть с вышивкой, и потер шею.
– Ну, мамины двадцать восемь. Пятнадцать Генка скинул за себя и за брата. Еще я с карточки своей…
– И где они?
– Часть есть.
– А остальное?
Он помолчал и посмотрел куда-то на сервант, где стояли рюмки.
– Остальное я на эхолот потратил. Ну что вы так смотрите? Там хороший эхолот, с картплоттером, он дно показывает в трехмерке, им лет десять пользоваться можно. Это вложение, между прочим.
– Где он? – спросила Соня очень тихо.
– На балконе. В коробке из-под пылесоса.
Соня рассмеялась, громко и некрасиво, и смех у нее сразу съехал в какой-то всхлип. Неделю назад она переставляла эту коробку, чтобы достать банки с огурцами, и еще удивилась, что старый пылесос в ней стал такой легкий. Ирина Павловна медленно сложила очки в футляр и защелкнула его, а потом так и сидела, держа футляр двумя руками, как держат кошелек в автобусе.
Соня подняла с пола ключи, забрала из серванта папку с документами на машину и ушла, не попрощавшись. В машине она проревела минут двадцать, уткнувшись лбом в руль, пока какой-то мужик не постучал в стекло и не спросил, не нужна ли ей помощь.
Костя ночевал дома, но спал на диване в зале, и утром Соня слышала, как он долго шуршал на балконе, а потом ушел, буркнув в прихожей, что едет к Сереге за прицепом. Коробки из-под пылесоса на балконе больше не было.
В одиннадцать в дверь позвонили. На пороге стоял Вадим, огромный, в камуфляжной куртке, с пакетом из рыболовного магазина, из которого торчали какие-то удочки в чехлах. Он улыбался во весь рот и топтался на коврике, стараясь не наследить.
– Сонечка, привет! А Костян дома?
– Уехал к Сереге за прицепом.
– А, ну ладно. Слушай, я тогда тебя спрошу, чтобы его не дергать. Ты деньги за лодку перевела уже? А то лодочник мне вчера весь вечер названивал, Костя ему обещал до конца недели закрыть аренду. Говорит, жена переведет, у нее премия.
Соня держалась за ручку двери и чувствовала, какая она холодная.
– Вадим, я про то, что я спонсор вашей рыбалки, узнала вчера у свекрови. Мне никто ничего не говорил, я ни на что не соглашалась. Ты это с другом своим выясняй, пожалуйста.
Вадим перестал улыбаться и поставил пакет на пол. Удочки в чехлах качнулись и стукнули о дверной косяк.
– Погоди. Как не соглашалась? – Он почесал бровь и неуверенно засмеялся. – Он же Тольке сказал, что Толька вообще бесплатно едет, у него сейчас с работой плохо. Генке сказал, что пополам скидываемся. А мне сказал, что жена все закроет, а мы только за бензин. Я думал, ты в курсе.
– Каждому, значит, свое рассказал.
– Ну выходит, что так.
Вадим посмотрел мимо Сони в коридор, где у стены стояла та самая коробка из-под пылесоса, которую Костя, видимо, утром просто перенес с балкона в прихожую. На боку коробки маркером было написано одно слово: эхолот.
– Это он, что ли, эхолот себе взял? – спросил Вадим, и голос у него сел. – Он же мне в среду плакался, что у него на снасти денег нет, и я ему пять тысяч занял.
***
Соня закрыла дверь, когда Вадим уже спускался по лестнице, грохоча по ступенькам своими удочками.
Пакет он забрал с собой, а у двери обернулся и сказал, что пять тысяч ему Костя может не возвращать, пусть подавится. Соня потом минут десять стояла в прихожей и смотрела на коробку с надписью маркером, а потом взяла ее за картонную ручку и задвинула ногой под вешалку, чтобы не видеть.
Ирина Павловна позвонила вечером, в начале девятого, когда Соня оттирала с плиты пригоревшую гречку.
– Приезжай ко мне, если можешь. Только без Кости, ему не говори.
Свекровь открыла дверь в халате поверх свитера, и Соня впервые за девять лет увидела ее без укладки, с волосами, кое-как прихваченными заколкой. На столе в комнате не было ни листка, ни калькулятора, только скатерть, на которой осталось жирное пятно от вчерашнего бутерброда. Ирина Павловна села напротив этого пятна и провела по нему пальцем, будто проверяла, отстирается ли.
– Я тебе вчера не все сказала. Он ко мне пришел в мае, сел вот тут и говорит: мам, ребята на Волгу собираются, а у меня все в ремонт уходит, Соня каждую копейку считает. Я сама и предложила. Он даже не просил тогда, представляешь? Это я ему сказала, давай я тебе помогу, а то сидишь как сирота.
– И в июле тоже вы предложили?
– В июле он уже сам позвонил. – Свекровь криво усмехнулась. – Быстро учится. Я думала, что он хотя бы с тобой честен. Мне казалось, вы вдвоем решили, а меня он просто бережет, деликатничает.
Соня сидела в куртке, хотя в квартире было жарко от батарей. Ей хотелось сказать что-нибудь спокойное и взрослое, а вместо этого изо рта вылетело совсем другое.
– Ирина Павловна, ему тридцать шесть лет! Почему вы продолжаете давать деньги мужику, который своей жене не может объяснить, куда у него зарплата девается? Вы же видели, что он врет, вы же не дура!
Свекровь вскинулась, и Соня успела подумать, что сейчас ее выгонят. Но Ирина Павловна вдруг закрыла рот ладонью и заплакала, тихо и мелко, некрасиво морща подбородок.
– Видела. В двадцать лет он кредит на машину взял и бросил платить, я закрывала. Потом магазин этот с другом, с запчастями, я тоже закрывала. А как не закрыть? Он же обидится и перестанет приходить. Отец его ушел, когда Косте девять было, и я все боялась, что он тоже… – Она вытерла лицо краем халата. – Вот и решала. Двадцать лет решала, а он за это время ни одного решения сам не принял.
– Вы его таким и сделали, – сказала Соня и тут же пожалела, но слова уже лежали на столе рядом с жирным пятном.
– Сделала, – согласилась свекровь и высморкалась в бумажную салфетку. – А ты пять лет за ним тарелки моешь и ни разу ему в лицо не сказала, что он тебе должен за коммуналку с позапрошлой зимы. Мне Костя сам хвастался, что ты забыла.
Соня ничего не ответила, потому что действительно не сказала. Они посидели молча, а потом Ирина Павловна достала из шкафа банку малинового варенья и сунула ей в руки, будто извинялась.
Костя ждал дома. Он сидел на кухне, не включив свет, и, когда Соня щелкнула выключателем, сразу встал, будто готовился к этому моменту весь вечер.
– Ну что, нажаловалась? Мать тебе все рассказала, да? Вы теперь вдвоем против меня дружите?
– Я была у твоей матери, она меня позвала.
– А Вадику кто все рассказал? Тоже мать? – Костя ткнул пальцем в свой телефон, лежащий на столе. – Мне Генка звонил, ржал в трубку! Говорит, Костян, ты у нас, оказывается, на жене выезжаешь! Ты меня перед мужиками опустила, ты это понимаешь?! Я им теперь кто, альфонс?
– Ты сам им обещал мои деньги, – сказала Соня и поставила банку с вареньем на холодильник. – Я Вадиму сказала правду, больше ничего.
– Правду она сказала! Можно было по-человечески, можно было мне сначала позвонить! – Он ходил по кухне от окна к двери, три шага туда и три обратно, и размахивал руками так, что задел полотенце, и оно упало на пол. – Ладно. Хорошо. Переведи хотя бы половину, двадцать тысяч, и я все разрулю. Скажу, что ты перепутала, что у тебя деньги на вкладе были. Сонь, ну пожалуйста, они же ржать будут до пенсии!
– Нет.
– Что значит нет?
– Это значит, что я ничего не переведу. – Соня подняла полотенце и повесила его обратно на ручку духовки. – Хочешь, позвони им сам и объясни, почему у вашей рыбалки денег нет. Ты же умеешь каждому рассказывать по-своему, вот и расскажи.
Костя остановился. Секунду он смотрел на нее так, словно впервые видел эту женщину на своей кухне, а потом вышел в прихожую и пнул коробку из-под пылесоса. Коробка проехала по ламинату и ударилась о дверь в ванную, где за полиэтиленовой пленкой серели бетонные стены.
– Отлично! Просто отлично! Мать позвоню, она обещала!
Он вернулся на кухню с телефоном, демонстративно включил громкую связь и положил его на стол между ними, экраном вверх.
– Мам, привет. Слушай, тут такое дело, ты же обещала с лодкой помочь, двенадцать тысяч всего. Лодочник ждет до пятницы, мне некогда этим заниматься.
В трубке было тихо, так что Соне показалось, что связь оборвалась.
– Я больше не буду платить за твои развлечения, Костя, – сказала Ирина Павловна ровным голосом. – И ты мне еще с августа двадцать восемь должен, на ту лодку, на которой тебя шурин Вадима катал бесплатно. Сначала верни.
– Мам, ты чего? Ты же сама предлагала!
– Предлагала. Больше не предлагаю.
– Ты понимаешь, что ты меня подставляешь?! – Костя наклонился к телефону, будто мать могла его видеть. – Ты меня перед людьми подставляешь! Это Сонька тебя накрутила, да? Она там рядом сидела и подсказывала!
– Никто меня не накручивал, – ответила Ирина Павловна, и в голосе у нее появилась какая-то незнакомая усталая насмешка. – Я теперь хорошо понимаю, почему Соня так устала от твоих семейных договоренностей. Я от них двадцать лет уставала, только мне признаться было стыдно.
Костя нажал на красную кнопку так сильно, что телефон проехал по столу. Потом он ушел в зал, и Соня до часу ночи слышала, как он с кем-то переписывается, и как вибрирует его телефон, и как он ругается вполголоса в подушку.
В пятницу он вернулся с работы в четвертом часу, хотя обычно приходил не раньше семи. Соня как раз впускала в квартиру плиточника, сухого молчаливого мужчину с ящиком инструментов, и они вдвоем стояли в прихожей, когда Костя протиснулся мимо, даже не поздоровавшись.
– Можешь радоваться, – сказал он, бросив куртку на тумбочку. – Поездка отменяется.
Плиточник деликатно ушел в ванную и загремел там ведрами. Соня закрыла за ним дверь и пошла на кухню, а Костя шел следом и говорил ей в спину, все громче и громче.
– Вадик сказал, что с таким другом он никуда не поедет. Генка с братом сказали, что за всех платить не нанимались. Толька вообще трубку не берет. Лодку я отменил, а предоплату три тысячи мне не вернули, потому что меньше чем за неделю. Вот так, Соня! Три тысячи коту под хвост, выходные коту под хвост, и это ты все устроила!
– Я ничего не устраивала. Я вообще в вашей поездке не участвовала, Костя, я про нее узнала в понедельник.
– Да если бы ты по-нормальному…
– Деньги на ремонт лежат на месте, – перебила Соня. – Вон плиточник сегодня начал, у тебя под ногами его коробки стоят. А вот твоим обещаниям я теперь верю намного меньше, чем раньше. Можешь считать, что это я тоже устроила.
Костя открыл холодильник, долго смотрел внутрь, потом закрыл его, ничего не взяв. Он постоял у окна, зачем-то подергал шнурок жалюзи и ушел в зал. Через минуту там заорал телевизор, какой-то футбольный комментатор, и громкость Костя сделал такую, что плиточник выглянул из ванной и спросил, не помешает ли ему перфоратор.
Через неделю Ирина Павловна позвала Соню на обед, и на этот раз она снова была с укладкой и в бордовой кофте с брошкой. На столе стояли котлеты с пюре и салат из свеклы, а скатерть была уже другая, клетчатая. Свекровь положила Соне две котлеты, не спрашивая, и сразу заговорила, не дожидаясь, пока та возьмет вилку.
– Я ему сказала, что денег больше не дам, ни на что. Если только на лекарства, если заболеет. А пока он на тебя будет свои дела перекладывать, пусть ко мне с этим не ходит. Он два дня трубку не брал, потом пришел, кран мне все-таки поменял. Молча.
– Спасибо вам, Ирина Павловна.
– За что спасибо? – Свекровь махнула рукой. – Лучше скажи, что вы дальше думаете.
Соня разрезала котлету пополам и посмотрела на нее, будто внутри мог оказаться ответ.
– Я не знаю, – сказала она честно. – Мне теперь надо решить, хочу ли я вообще так жить. С ним, в смысле.
Ирина Павловна помолчала, потом подвинула к ней хлебницу.
– Ешь давай, остынет. Ты решай, а я в это лезть не буду. Я и так в ваши дела слишком долго лезла, только не туда.
Вечером Костя пришел с работы и увидел на кухонном столе лист формата А4, распечатанный на принтере, с таблицей. Соня делала его два вечера, как делала отчеты у себя на работе, с графами и итогами. Там были коммуналка, кредит за машину, продукты, накопления на ремонт и на отпуск, а ниже отдельно шли личные деньги каждого из них, одинаковые суммы. В самом низу была строка, выделенная желтым маркером: увлечения Константина, рыбалка и снасти. Напротив нее в графе из семейного бюджета стоял ноль.
Костя взял листок двумя пальцами и долго читал, шевеля губами, точно так же, как его мать неделю назад над тетрадным списком.
– Ты что, серьезно? – Он поднял на нее глаза. – Ты действительно собираешься так жить? С табличкой?
– Я собираюсь жить так, чтобы за твои обещания больше не расплачиваться, – ответила Соня. Она стояла у плиты и мешала макароны, чтобы не слиплись.
– А если я с личных буду откладывать, тогда можно? – Костя положил листок на стол и разгладил его ладонью. – Ну, в следующем месяце. Мужики, может, отойдут, я с Вадиком поговорю. Я ж не на Мальдивы прошу, Сонь.
Соня выключила конфорку и повернулась к нему, держа ложку над кастрюлей.
– Сначала маме двадцать восемь отдашь. Вадиму пять, Генке пятнадцать за него и за брата. Эхолот свой можешь продать, на «Авито» за такие хорошо дают. Когда со всеми рассчитаешься, тогда и поговорим про общие планы.
– Это же почти полтинник!
– Сорок восемь, – сказала Соня. – Я посчитала.
Она достала из ящика ручку, положила ее поверх листка с таблицей и подвинула к нему через стол. Потом слила макароны, поставила кастрюлю на подставку и ушла в ванную, где на одной стене уже лежали четыре ряда серой плитки под камень, ровные, с крестиками в швах. Соня провела ладонью по прохладной плитке, а на кухне в это время заскрипела по бумаге ручка.
