Телефонный звонок разорвал тишину субботнего утра в тот самый момент, когда Алла осторожно пересаживала фикус. На экране высветилось: «Борис».
Она замерла с пластиковым горшком в руках. Полтора года. Именно столько прошло с того дня, как они вышли из зала суда чужими людьми. За это время Борис звонил ей ровно дважды: первый раз — чтобы узнать, где лежат запасные ключи от гаража, второй — чтобы попросить найти гарантийный талон на телевизор, который он забрал при разводе.
Алла вытерла руки влажной салфеткой и нажала на зелёную кнопку. Внутри уже не было ни дрожи, ни обиды. Только лёгкое раздражение, как от жужжащей над ухом мухи.
— Да?
— Аллочка, привет, — голос бывшего мужа звучал непривычно суетливо, с той самой заискивающей интонацией, которую он обычно включал, когда собирался просить денег до зарплаты или собирался на рыбалку в выходные тёщи. — Не отвлекаю?
— Я занята, Борь. Что-то срочное?
— Тут такое дело… — он тяжело вздохнул прямо в трубку. — Мама в больнице.
Алла нахмурилась. Зинаида Петровна, её бывшая свекровь, женщиной была крепкой, властной и, казалось, состояла исключительно из железа и желчи.
— Что случилось?
— Шейка бедра. Упала на даче неудачно. Вчера прооперировали, поставили штифт.
— Сочувствую, — искренне, но без надрыва сказала Алла. — Надеюсь, всё заживёт. Возраст, конечно, сложный для таких травм. Передавай ей пожелания здоровья.
Она уже собиралась нажать «отбой», когда Борис торопливо затараторил:
— Аллочка, подожди! Тут проблема. Её во вторник выписывают. Врачи говорят, нужна реабилитация. Массаж, уколы, уход… Ну, сама понимаешь. Судно, памперсы на первое время. Переворачивать надо, чтобы пролежней не было.
— Понимаю. Сил вам с Мариной.
— Маринке некогда, ты же знаешь, у неё отчёты, дети, кружки, ипотека. Она вообще сказала, что не сможет к ней ездить на другой конец города.
— Понятно. Ну, наймите сиделку. Сейчас полно агентств.
В трубке повисла тяжёлая, вязкая пауза. Борис прочистил горло.
— Сиделка стоит как крыло от самолёта, Алл. Мы приценились — это же с ума сойти можно. Да и как чужого человека в дом пустить? Мама чужих не терпит, ты же её характер знаешь. Она начнёт капризничать, давление подскочит.
— Боря, к чему ты клонишь? — прямо спросила Алла, хотя где-то внутри уже начало зарождаться нехорошее, колючее предчувствие.
— Алл… Мы же не чужие люди. Двадцать лет прожили под одной крышей. Мама тебя всегда как дочь любила. Давай я её к тебе привезу на пару месяцев? У тебя двушка, места много. График у тебя сейчас свободный, ты же на удалёнку перешла. А ты медицинский колледж заканчивала, знаешь, как уколы ставить. Я продукты буду привозить, честное слово! И финансово помогу, если что.
Алла медленно опустилась на табуретку. Посмотрела на рассыпанную по столу землю, на свои чистые кухонные шкафчики, на новую, светлую скатерть, которую она купила только после того, как Борис съехал.
Она вспомнила, как эта женщина, которая «любила её как дочь», вела себя полтора года назад.
Тогда, в ноябре, Борис пришёл домой с глазами, горящими лихорадочным блеском. Сел за стол, отодвинул тарелку с ужином и выдал заготовленную речь.
— Алла, я ухожу. Я встретил женщину. Пойми, мне почти пятьдесят. Жизнь проходит. А с тобой у нас… болото. Быт, работа, телевизор по выходным. Вика — она другая. Она живая, она мне рай обещает. С ней я чувствую себя мужчиной, понимаешь? Она — мой спасательный круг, чтобы не утонуть в этой вашей старости. А ты… ты как удобные домашние тапочки.
Алла тогда сидела молча. Смотрела на человека, с которым прошла безденежье девяностых, две неудачные беременности, его сокращения на работе, выплату кредита за ту самую машину, на которой он теперь возил свой «праздник».
А через два дня к ним приехала Зинаида Петровна. Она не стала утешать невестку. Она села на тот же стул на кухне и сказала, поджав тонкие губы:
— А чего ты ожидала, Аллочка? Мужику кислород нужен. Борька у меня видный, зарабатывать начал. Ему соответствовать надо. А ты себя запустила. Всё борщи да тряпки. А Вика — девочка ухоженная, из хорошей семьи, фитнесом занимается. Ей двадцать восемь, она ему ещё наследника родит. Так что не устраивай сцен, отпусти мужика с миром. Квартиру-то мы делить будем по закону.
И они делили. Вернее, Борис с матерью выгрызали каждый метр. Зинаида Петровна лично приезжала контролировать, чтобы Алла не забрала «слишком много» из совместно нажитого. Борис забрал новую машину, оставив Алле старенький седан, и потребовал выплатить ему половину стоимости квартиры, которую они покупали ещё в браке. Алле пришлось взять огромный кредит, чтобы не оказаться на улице и остаться в своих стенах. Зинаида Петровна тогда аккуратно упаковывала в коробки хрустальные бокалы, которые Алле дарили её же родители на свадьбу, приговаривая: «Вике для приёмов пригодится, она девочка современная, любит гостей».
И вот теперь эта «современная девочка», видимо, не захотела выносить судно за любимой свекровью.
— Боря, — очень спокойно произнесла Алла, возвращаясь в настоящее. — Ты в своём уме?
— Алл, ну не начинай. Я понимаю, ты в обиде. Но это же святое! Это мать!
— Твоя мать, Борис. Твоя. И Марины.
— Но ты же медик!
— Я бухгалтер, Боря. А курсы медсестёр я заканчивала двадцать пять лет назад, и ты прекрасно это знаешь.
— Но у тебя есть опыт! Ты же за своим отцом ухаживала! — выпалил Борис и тут же осёкся, поняв, что сморозил лишнее.
Алла закрыла глаза. Когда её отец умирал от онкологии, Борис собирал вещи на выходные и уезжал на дачу, заявляя, что «в доме пахнет больницей и смертью, это давит на психику». Он ни разу не подошёл к кровати тестя. Ни разу не помог Алле перевернуть грузного мужчину.
— У тебя есть жена, Борис, — голос Аллы стал ледяным. — Молодая, полная сил Виктория. Которая фитнесом занимается. Ей поднять Зинаиду Петровну — раз плюнуть. Вот пусть она и ухаживает.
— Алла, не говори ерунды! — голос бывшего мужа сорвался на визг. — Какая Вика? Она не для этого создана! Она кровь видит — в обморок падает. У неё тонкая душевная организация. К тому же у нас квартира-студия, куда мы маму положим? За ширму? Вике нужно пространство для медитаций, она работает из дома, ведёт блог. Запах лекарств её с ума сведёт. Я думал, ты взрослая, мудрая женщина, а ты из-за старых обид готова человека на произвол судьбы бросить!
— На произвол судьбы её бросает родной сын. Всего хорошего, Борис.
Алла сбросила вызов. Положила телефон на стол. Руки слегка дрожали — не от боли, а от адреналина и какого-то дикого, абсурдного удивления. Человеческая наглость действительно не имела границ.
Она думала, что на этом всё закончится. Но Борис не собирался так легко сдаваться. Он привык, что Алла всегда была его тылом, его решателем проблем, той самой безотказной лошадкой, на которую можно было нагрузить что угодно, если правильно надавить на чувство вины.
Через два часа зазвонил телефон. На этот раз — Марина, золовка.
— Аллочка, здравствуй, — елейным голосом начала Марина. Обычно она звонила с такой интонацией, когда нужно было пристроить её детей на выходные. — Слушай, мне тут Боря звонил… Расстроенный такой.
— И тебе здравствуй, Марина. Если ты по поводу Зинаиды Петровны, то мой ответ Борису был окончательным.
— Алл, ну ты чего как маленькая? — тон Марины моментально стал жёстче, словно с него смыли сладкую глазурь. — Мы же всё-таки семья. Да, вы с Борькой развелись, бывает. Но мама-то тут при чём? Она к тебе всегда со всей душой!
— Марина, твоя мама полтора года назад лично выносила из моей квартиры мультиварку, потому что «Викусе она нужнее, Викуся любит готовить на пару».
— Ой, ну кто старое помянет! Мама сейчас лежит беспомощная. Борька физически не может её к себе взять. Эта его мымра малолетняя закатила истерику, сказала, что если в доме появится инвалид, она соберёт вещи. Борька там между двух огней мечется! Ты же женщина, ты должна понимать! Неужели тебе трудно? Ты всё равно одна живёшь, ни котёнка, ни ребёнка. Тебе даже веселее будет.
— Веселее? — Алла сухо рассмеялась. — Выносить памперсы за женщиной, которая меня ненавидит?
— Она не ненавидит! Она просто прямая. Алла, не будь эгоисткой. Мы тебе будем приплачивать. Пятнадцать тысяч в месяц. Где ты ещё такую прибавку к зарплате найдёшь?
Алла стиснула зубы. Пятнадцать тысяч. За круглосуточный уход за лежачей больной.
— Марина. У Зинаиды Петровны есть трёхкомнатная квартира. У неё есть двое здоровых детей. Перевозите её к ней домой, нанимайте профессиональную сиделку, скидывайтесь на неё пополам. Если не хватает денег — сдайте одну комнату квартирантам. Или продайте Борину машину.
— Машину?! Борькину ласточку?! Да ты совсем с ума сошла от злости! — завизжала Марина. — Тебе просто завидно, что он себе молодую нашёл, вот ты и мстишь через мать!
— До свидания, Марина.
Алла заблокировала оба номера. В груди клокотало. Она заварила себе крепкий чай, села у окна и смотрела, как во дворе ветер гоняет жёлтые листья.
Она вспомнила, как долгие годы пыталась угодить этой семье. Как каждые выходные ездила на дачу к свекрови полоть грядки, потому что «Мариночка устаёт на работе, а у Борьки спина». Как покупала Зинаиде Петровне дорогие лекарства со своей премии, пока Борис откладывал на новые литые диски. Как глотала обидные замечания о том, что она «слишком простая», «не умеет себя подать» и «повезло тебе, Аллочка, что Борька у нас непритязательный».
А потом появилась «праздник Вика». Девушка с пухлыми губами, нарощенными ресницами и полным отсутствием желания делать хоть что-то, кроме селфи и распаковок косметики. Борис был ослеплён. Зинаида Петровна была очарована, потому что Вика называла её «Зиночкой» и дарила ей дешёвые патчи под глаза, выдавая их за элитную корейскую косметику.
А теперь «праздник» закончился. Началась жизнь.
***
На следующий день, в воскресенье вечером, в дверь позвонили.
Алла посмотрела в глазок и тяжело вздохнула. На пороге стоял Борис. В руках он держал торт «Прага» — самый дешёвый, из супермаркета у дома. Раньше он всегда приносил его, когда где-то сильно косячил.
Она приоткрыла дверь, не снимая цепочку.
— Что тебе нужно?
— Алл, открой. Давай поговорим как взрослые люди, — Борис сделал жалобное лицо. Под глазами у него залегли тени, рубашка была помята. От былого лоска уверенного в себе «альфа-самца», ушедшего в новую жизнь, не осталось и следа.
Алла на секунду задумалась, затем сняла цепочку. Не из жалости. А потому, что хотела раз и навсегда поставить точку.
Она не пустила его на кухню, оставив стоять в прихожей.
— Говори. Три минуты.
— Аллочка… — Борис переступил с ноги на ногу, не зная, куда деть торт, и в итоге пристроил его на тумбочку для обуви. — Я не знаю, что делать. Завтра маму выписывают. Марина отказалась наотрез забирать маму, у неё муж скандал устроил, сказал, что чужая мать ему в доме не нужна.
— Разумно, — кивнула Алла. — А твоя жена что говорит?
Борис помрачнел.
— Вика собрала чемодан. Сказала, что если я привезу маму, она уйдёт к подруге. Она плачет, у неё стресс. Говорит, что её юность проходит среди стариков и болезней. Она же не для того замуж выходила…
— А для чего? — с искренним любопытством спросила Алла.
— Ну… чтобы жить. Радоваться. Мы же хотели на Бали полететь в ноябре.
— И?
— Какое Бали теперь… Сиделка стоит от шестидесяти тысяч в месяц, плюс питание, плюс лекарства. У меня кредит за машину. Вика не работает, её блог пока не приносит денег. Я просто не потяну, Алл. Мама в истерике, кричит, что мы её в дом престарелых хотим сдать. Аллочка, спасай. Я тебя умоляю.
Он смотрел на неё теми самыми глазами побитой собаки, которые безотказно работали все двадцать лет брака. Он ждал, что Алла сейчас вздохнёт, скажет: «Ладно уж, горе ты моё», пойдёт стелить чистое бельё в гостевой комнате и варить куриный бульон. Он был уверен, что её отказ по телефону — это просто женская обида, кокетство, желание набить цену. Что в глубине души она всё та же «удобная» Алла, которая не сможет пройти мимо чужой беды.
— Спасать? — Алла медленно сложила руки на груди. — Ты, кажется, забыл, кто твой спасатель теперь.
— Алл, не начинай язвить…
— Нет, Боря, я не язвлю. Я просто напоминаю тебе твои же слова. Полтора года назад ты стоял в этой самой прихожей, только с чемоданом, и рассказывал мне, что я — болото. А Виктория — это твой спасательный круг. Что с ней ты будешь летать.
Борис покраснел, как школьник, которого поймали за курением.
— Это было давно! Я был на эмоциях!
— Ты был честен. Ты выбрал праздник. Но понимаешь, Боря, в чём проблема? Праздник не выносит судна. Праздник не ставит уколы. Праздник не слушает старческое брюзжание. Праздник собирает чемодан и уходит к подруге, когда пахнет мочой и камфорой.
— Ты жестокая! — неожиданно зло бросил Борис, понимая, что его привычная тактика не работает. — Ты просто мстишь! Отыгрываешься на больной старухе из-за того, что я тебя бросил! Тебе нравится видеть, как я унижаюсь?!
— О, Борис, ты себе льстишь, — Алла усмехнулась. Спокойно, холодно и очень искренне. — Мне абсолютно всё равно на твои унижения. Я не мщу. Я просто больше не обслуживаю твою жизнь.
Она сделала шаг вперёд, заставив Бориса отступить к двери.
— Ты ушёл к женщине, которая обещала тебе рай. Вот пусть теперь и помогает! Вы же семья? Вот и решайте семейные проблемы сами. А я для вас — чужая женщина, у которой вы отсудили половину стоимости квартиры.
— Да я тебе эти деньги верну! — в отчаянии крикнул он.
— Вернёшь. Бали отменишь, машину продашь и вернёшь. А теперь забирай свой торт и уходи.
— Алла, я тебя не узнаю, — Борис смотрел на неё с искренним ужасом. — Ты же была доброй… Ты же была нормальной…
— Я была удобной, Боря. А теперь я нормальная. Прощай.
Она открыла входную дверь. Борис несколько секунд стоял, тяжело дыша, ожидая, что она отменит свои слова. Но лицо Аллы оставалось бесстрастным. Он резко схватил торт с тумбочки, скомкав картонную коробку, и вылетел на лестничную клетку.
Щёлкнул замок. Алла прислонилась спиной к двери и прислушалась. Шаги стихли.
Она ожидала, что её накроет чувство вины. Что сердце начнёт колотиться, а в голове зазвучат голоса совести: «А вдруг там и правда некому помочь? А вдруг старый человек пострадает?». Но внутри было удивительно тихо. И чисто. Как в комнате после генеральной уборки.
Она пошла на кухню, выбросила в мусорное ведро старый пластиковый горшок от фикуса, заварила себе кофе и открыла ноутбук, чтобы посмотреть фильм.
***
Эхо этой истории долетало до неё ещё пару месяцев через общих знакомых.
Борису всё-таки пришлось забрать Зинаиду Петровну к себе в студию. Вика, как и обещала, устроила грандиозный скандал и съехала в тот же день, заявив в соцсетях, что «выбирает себя и свои личные границы, а не токсичную среду».
Зинаида Петровна, оказавшись на чужой территории, начала капризничать вдвое сильнее. Борис разрывался между работой, где у него начались проблемы из-за постоянных отгулов, и домом, пропахшим лекарствами. Он пытался давить на Марину, дело дошло до громкой ругани, и теперь брат с сестрой вообще не разговаривали.
Ей рассказывали, что Борис осунулся, постарел лет на десять и влез в микрозаймы, чтобы оплачивать приходящую сиделку на те часы, когда он был на работе. Вика подала на развод, попутно попытавшись отсудить часть машины, которую они выплачивали уже в новом браке. «Рай» оказался не просто хрупким — он рассыпался при первом же столкновении с реальностью.
Алла сидела в кафе с подругой Светой, когда та, помешивая латте, спросила:
— Алл, а тебе Борьку не жалко? Ну чисто по-человечески? Мужик сам себе жизнь сломал.
Алла посмотрела в окно. На улице шёл первый снег, укрывая грязные лужи чистым белым ковром.
— Знаешь, Свет, — медленно ответила она. — Жалость — это дорогое удовольствие. Я свою лимитированную партию жалости потратила на него за двадцать лет брака. Люди очень любят покупать праздник, а когда приходит время платить по счетам, начинают искать того, на кого можно скинуть долг.
Она сделала глоток горячего кофе.
— Я просто отказалась быть его кредитором.
Света задумчиво кивнула.
— И правильно сделала.
Алла улыбнулась. Впервые за долгое время она точно знала, что всё сделала правильно. Чужие иллюзии больше не были её проблемой. Быть спасательным кругом почётно, только если тебя об этом просит утопающий, который случайно упал в воду. Но если человек сам радостно спрыгнул с корабля, потому что ему пообещали райские острова, — это уже его выбор. И плыть к ним ему придётся самому.
