Курицу Надежда натёрла чесноком ещё в обед, и теперь запах шёл по всему дому. От него даже Тузик во дворе заскулил под дверью.
— Потерпи, обжора, — сказала ему Надя в форточку. — Сегодня праздник. Тебе тоже косточка перепадёт.
Скатерть она достала бабушкину, льняную, с мережкой по краю. Лежала она в комоде лет десять, завёрнутая в газету «Труд» за две тысячи шестнадцатый год. Надя разгладила её ладонями, и на секунду показалось, что бабушка стоит за спиной и говорит своё вечное: «Не суетись, Надюша, всё успеется».
«Всё успеется». Ага. Сорок пять лет, между прочим.
Она поставила две тарелки, две вилки, два бокала. Бокалы в этот раз выглядели смешно, потому что вина ей теперь нельзя. Серёжа поехал в магазин за детским шампанским: «Раз тебе нельзя, я тоже не буду. Солидарность!» Свечи Надя купила в «Фикс Прайсе», две штуки за сто девяносто. Серёжа, конечно, скажет «как в ресторане», а она ему ответит «как в кино».
На холодильнике под магнитом из Анапы висел снимок УЗИ. Серое пятно, в пятне белая фасолина. Сегодня Надя прошла скрининг на двенадцати неделях. Врач, спокойная полная женщина в очках на цепочке, посмотрела бумаги и сказала:
— Всё хорошо, мамочка. Возраст — не диагноз. Наблюдаемся, не нервничаем, лишнего не таскаем.
Надя вышла из кабинета, села в коридоре на банкетку и полчаса ревела. Какая-то девчонка лет двадцати молча подала ей бумажный платок.
Пять лет они с Серёжей были женаты и четыре года ждали. Два ЭКО, оба мимо. После второго Надя сказала: «Всё, Серёж, хватит. Значит, не судьба». Серёжа согласился, а сам зачем-то купил банку краски, нежно-салатовой, и поставил в пустую комнату в конце коридора. Сказал, что для ремонта, а какого ремонта, не объяснил. Банка простояла полтора года.
А в конце августа Надю начало мутить от запаха кофе.
— Климакс, — вздохнула она тогда подруге Ирке. — Началось.
— Ага, климакс, — хмыкнула Ирка, которая двадцать лет проработала в аптеке. — На, купи тест. Климакс так не пахнет.
Комнату Серёжа покрасил за одни выходные. Кроватку собрал сам, из светлой сосны, и сам же смазал все шурупы, чтобы не скрипела. Теперь, стоило открыть дверь в детскую, пахло деревом и чем-то новым, как пахнет в доме перед Новым годом.
Надя вынула из духовки пирог с капустой, не снимая прихватки-рукавицы. Входная дверь была нараспашку: Серёжа сейчас вернётся, а ей хотелось, чтобы в доме было свежо. Только она нагнулась поставить противень, как в сенях грохнуло.
— Мам! Принимай постояльцев!
Кирилл ввалился в дом с двумя спортивными сумками и рюкзаком. Следом вошла Алина, его жена, с чемоданом на колёсиках и фикусом в горшке. Фикус был большой, Алина маленькая, и казалось, что это фикус приехал в гости и привёл её с собой.
— Кирюша… — Надя так и стояла с противнем. — Вы чего без звонка?
— А чего звонить-то, мам? Мы ж не чужие.
Кирилл поставил сумки прямо на половик и разулся, не развязывая шнурков: пяткой об пятку, как в пятом классе.
— Короче, хозяйка квартиру продаёт. Дала неделю съехать. Я прикинул: чего чужой тётке деньги отдавать, когда у матери дом пустой стоит?
— Пустой? — переспросила Надя.
— Ну, вы вдвоём на ста квадратах. Считай, пустой. — Кирилл заглянул в комнату и присвистнул. — О! Курочка! Свечи! Вы нас ждали, что ли?
— Нет, — сказала Надя.
— Ну и ладно, мы всё равно пришли.
Он уже сидел за столом, на Серёжином месте, и отламывал курице ногу. Алина неловко топталась в дверях со своим фикусом.
— Тёть Надь, здравствуйте, — тихо сказала она. — Извините, что так. Я говорила Кириллу, что надо предупредить…
— Алинка, не начинай! — Кирилл махнул куриной ногой. — Мам, у нас же новость! Сядь, а то упадёшь. Алинка беременная! Двенадцать недель! Бабушкой будешь!
Надя наконец поставила противень. Сняла рукавицу. Сердце почему-то колотилось где-то в горле.
— Поздравляю, — сказала она. — Правда, Кирюш, поздравляю… Алиночка, как ты себя чувствуешь?
— Нормально, тошнит только…
— Ой, а это что? — Кирилл уже стоял у холодильника. — Вы наш скрин повесили? Когда успели-то? Я его маме Алинкиной только утром скинул.
Стало очень тихо. Даже Тузик за дверью замолчал.
— Это не ваш, — сказала Надя.
Кирилл посмотрел на снимок. Посмотрел на мать. Опять на снимок, где сбоку, мелким шрифтом, стояла фамилия: «Воронина Н. П., 45 л.».
— Мам… Это что… Это ты?
— Я.
— Ты это… серьёзно? Тебе сорок пять лет!
— Сорок пять с половиной, если точно.
— Мам!!! — Кирилл схватился за голову, так и не выпустив куриную ногу. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит?! Мне стыдно перед людьми! Что пацаны скажут? «У Кирюхи мать с женой вместе рожать пойдут, в одну палату»?! Это ж анекдот!
— Кирилл, — одёрнула его Алина.
— Что «Кирилл»?! У моего ребёнка дядька ровесником будет! Или тётка! Мам, ну ты головой-то думала?!
Надя открыла рот, но ответить не успела. В сени вошёл Серёжа, румяный с холода, с бутылкой «Детского игристого» в руке. На этикетке был нарисован весёлый Буратино.
— О-о-о, — протянул Серёжа, оглядев сумки, фикус и Кирилла с курицей. — А у нас гости.
— Не гости, дядь Серёж, — сказал Кирилл. — Мы жить.
Ночью Надя не спала. Лежала, глядела в потолок и слушала, как за стеной Кирилл бубнит что-то в телефон.
— Серёж, — позвала она. — Не спишь?
— Не сплю.
— Я не хочу, чтобы они здесь жили.
Серёжа долго молчал.
— Серёж, я помогу им квартиру найти, — продолжила Надя. — Денег на первый месяц дам. На залог. Только не здесь. Не сейчас. Я четыре года этого ребёнка ждала, я хочу…
Серёжа повернулся к ней и погладил по плечу, большой тёплой ладонью, как гладил всегда.
— Надюш, — сказал он тихо и очень ласково. — Это же и его дом тоже. Он тут вырос.
И всё. Больше он ничего не сказал, а Надя больше ничего не смогла возразить. Его дом. Он тут вырос. Выходило, что она сейчас выгоняет из дома ребёнка, который в нём вырос, да ещё беременную девочку с фикусом.
Дом был Надин. От мамы по наследству, по всем бумагам. Только Кирилл про бумаги не думал, он думал так, как думают в двадцать четыре года: бабушкин, значит, и мой.
А вырос он и правда здесь. Но не с Надей, а с бабушкой. Надя тогда моталась в город: днём оператором на почтамте, вечером мыла полы в стоматологии, по выходным брала подработку. Кириллу было шесть, когда его отец сказал «я устал» и уехал на Север, да так там и остался, вместе со своей усталостью и алиментами. Кирилл видел мать по воскресеньям. Надя привозила ему шоколадку и машинку, а он утыкался носом ей в куртку и сопел. Потом она уезжала, а он стоял у калитки.
Эта калитка до сих пор ей снилась.
А Серёжа… Серёжа пришёл в их жизнь, когда Кириллу было семнадцать, а самому Серёже сорок четыре. Прожили они, наверное, месяц, когда Серёжа однажды сделал Кириллу замечание: не бросай, мол, мотоцикл посреди двора. Кирилл, долговязый, прыщавый, злой, посмотрел на него и сказал:
— Ты мне никто. Ты мне не отец. Ты у меня мать забрал.
Серёжа тогда вышел во двор и долго курил, хотя курить бросил за три года до этого. Вернулся и сказал Наде: «Я не буду злым отчимом. Никогда. Пусть лучше на шею сядет, чем потом будет говорить, что я его из дома выжил».
Вот Кирилл и сел. Семь лет с тех пор прошло.
Утром Серёжа собрал всех на кухне. Вид у него был серьёзный, даже торжественный. В душе у Нади затеплилась надежда.
— Значит, так, Кирилл, — сказал Серёжа. — Живёте три месяца. За это время ищете квартиру. Коммуналку платим пополам. В доме не курить. Детскую не трогать, там наша кроватка. Договорились?
— Да без проблем, дядь Серёж! — Кирилл протянул руку через стол. — Слово пацана!
Они пожали руки. Серёжа посмотрел на Надю с таким лицом, будто хотел сказать: «Вот видишь, всё решили, по-мужски». А Надя подумала, что слово пацана Кирилл последний раз сдержал в девятом классе, когда пообещал не списывать контрольную у Лёши Панкратова. Не списал: Лёша в тот день заболел.
Через неделю кроватка стояла в сарае.
Надя обнаружила её случайно, когда пошла за банкой огурцов. Светлая сосна, накрытая старым покрывалом, а рядом детская комодная тумба, которую Надя купила на «Авито» и три вечера шкурила.
— Кирюша, — сказала она, вернувшись в дом. Голос был спокойный, самой было странно. — А почему кроватка в сарае?
— Мам, ну ты чего, — удивился Кирилл, не отрываясь от телефона. — Вам же ещё рано. А Алинке покой нужен. В дальней комнате сквозит, её в поликлинике ругали, что она простужается. А детская тёплая, солнечная. Мы туда перебрались. Временно.
— Мы договаривались. Детскую не трогать.
— Мам, да я ж не трогаю. Я аккуратно. Даже стены не поцарапал.
Вечером Надя рассказала Серёже. Он почесал затылок.
— Ну, Надь… Ну правда, до родов полгода. А у неё сквозняк. Ну что тебе, жалко? Потом переставим.
Жалко… Надя кивнула и пошла мыть посуду. После Кирилла посуда в раковине всегда стояла горой, и сверху обязательно лежала сковородка с засохшим яйцом.
Потом с холодильника пропал снимок. Надя нашла его в ящике со счетами, под квитанцией за газ.
— Мам, ко мне пацаны заходят, — пожал плечами Кирилл. — Неудобно. Они спрашивают, а мне что говорить?
— Правду говорить.
— Ну мам! — Кирилл закатил глаза, в точности как в шестнадцать лет. — Ну повесь у себя в спальне! Кто его там увидит?
— Надь, — вздохнул вечером Серёжа, — ну что тебе, жалко? Повесь в спальне. Какая разница.
Разница была, но объяснить её Серёже Надя не могла. Это как если бы у тебя в доме висела икона, а тебя попросили убрать её в шкаф, потому что гости стесняются.
Пришла квитанция за свет. Сумма была в два раза больше обычного. У Кирилла в детской (в детской!) гудел компьютер с какими-то синими лампочками, гудел круглые сутки.
— Кирюш, коммуналка. Пополам, помнишь?
— Мам, в следующем месяце, ладно? Сейчас с деньгами напряг, Алинке витамины дорогие.
— Надь, ну что ты из-за трёх тысяч, — сказал Серёжа. — Ну заплатим. Ну что тебе, жалко?
Надя уже сама слышала, как это «ну что тебе, жалко» звенит у неё в голове по ночам, будто комар.
А потом в магазине у остановки её перехватила соседка, тётя Люба, у которой язык работал лучше, чем «Первый канал».
— Надюш, — зашептала она громко, на весь магазин, так что продавщица Галя перестала взвешивать сосиски. — Правда, что ли? Кирюша сказал, что ты от него скрывала, а он случайно узнал. Он так переживает, бедный! Говорит, мать совсем с ума сошла, в её-то годы. Ой, ты только не обижайся, я ж по-соседски…
— Правда, Люба, — сказала Надя. — Сошла. Совсем. Сосисок мне полкило, Галь.
Даже в женской консультации Кирилл умудрился её подвинуть.
— Мам, давай ты по вторникам ходи, а мы по четвергам, — сказал он. — А то сидите там в одной очереди, как две сестры. Люди смотрят.
Но однажды они всё-таки совпали: у Нади перенесли приём. Сели на одну банкетку, рядышком. Медсестра вышла со списком и обрадовалась:
— Ой, вы вместе? Свекровь с невесткой? Как мило! Первый раз такое вижу!
Алина покраснела, а потом полезла в сумочку, достала сухарик и протянула Наде.
— Помогает от тошноты, — сказала она. — Меня бабушка научила.
Надя грызла сухарик и думала: девочка-то неплохая. Тихая. Только глаза вечно испуганные, как у котёнка, которого принесли в чужой дом.
Прошло полтора месяца, половина срока. Квартиру Кирилл, судя по всему, даже не смотрел.
— Ищем, мам, ищем! Ты цены видела? Ужас. Однушка в городе тридцатку стоит. Мы не потянем, у нас ребёнок скоро.
— Серёж, — сказала Надя. — Половина срока прошла. Они даже объявления не открывали.
— Надь, — Серёжа смотрел в пол. — Ну куда они сейчас? Зима на носу. Найдут, никуда не денутся. Ну что тебе, жалко?
Праздник Кирилл затеял в середине ноября. Гендер-пати, так это называлось. Раньше, говорят, пол ребёнка угадывали по форме живота, а теперь нужно было звать двадцать человек, покупать огромную чёрную коробку с шарами и снимать всё на телефон.
— В нашем доме? — спросила Надя.
— Ну а где ещё, мам? В кафе знаешь сколько стоит? — Кирилл был весёлый и возбуждённый. — Да ты не парься, мы сами всё. Ты только пирог испеки, свой, с капустой. Пацаны его любят.
«Сами всё» означало, что салаты резала тоже Надя.
Двадцать человек молодёжи набились в зал, где стоял бабушкин сервант с хрусталём. На сервант повесили гирлянду из фольги: «Мальчик или девочка?» Музыка, смех, Алина в белом платье, живот уже заметный. Надя старалась не мешать, сидела на кухне с тазиком оливье. Она была на восемнадцатой неделе, в широкой кофте, но живот уже не спрячешь.
Пирог нужно было вынести. Она вынесла.
— О, тёть Надь! — закричал Денис, лучший друг Кирилла, здоровенный, с бородой, как у лесоруба. — Спасибо! Ваш пирог — лучший!
А потом взгляд его опустился ниже, и Денис застыл с раскрытым ртом.
— Тёть Надь… А вы тоже, что ли?
Музыка не стихла, но разговоры стихли. Двадцать пар глаз уставились на Надин живот.
— Ну вы даёте! — Денис захохотал, искренне, по-доброму. — Кирюх! Так давайте на пару пол узнавать! Две коробки, сэкономите! Слушай, а кто кому кем будет? Твоему малому — дядя или тётя? Дядя ровесник племянника!
Засмеялись все. Кто-то уже поднял телефон. Надя видела красный огонёк записи и почему-то покраснела сама, хотя стыдиться ей было нечего. Она стояла в собственном доме с собственным пирогом, и щёки горели, будто её поймали на воровстве.
Кирилл стоял бледный. Потом резко пошёл красными пятнами.
— Мам, — сказал он громко, на весь зал. — Уйди к себе.
— Кирилл…
— Я просил! Я тебя просил не выходить, когда люди! — Голос у него сорвался на визг. — Тебе трудно, что ли?! Специально?! Чтобы меня опозорить?!
— Кирюх, ты чего, — растерялся Денис. — Я ж пошутил…
Но Кирилл уже развернулся к Серёже, который стоял у двери с подносом бутербродов.
— Дядь Серёж! Или она сейчас уходит, или мы все уходим! И я больше в этот дом ни ногой! Выбирайте! Прямо сейчас!
Все смотрели на Серёжу. Надя тоже смотрела на Серёжу. «Ну скажи, — думала она. — Ну скажи ему. Хоть что-нибудь».
Серёжа поставил поднос. Подошёл к Наде, взял её за локоть. Мягко, осторожно.
— Надюш, — сказал он ласково. — Пойдём. Правда. Пусть ребята отдохнут.
И повёл её в спальню. Он не был ни за неё, ни за Кирилла, он просто хотел, чтобы стало тихо. Эта тишина обиднее любого крика, потому что крик хотя бы о чём-то.
Он закрыл за ней дверь. Надя села на кровать. В руках у неё так и был нож, которым она собиралась резать пирог. За стеной кто-то крикнул «три-два-один!», хлопнуло, и толпа заорала:
— Ма-а-альчик!!!
Надя сидела на краю кровати с ножом в руке и почему-то думала о том, что забыла поставить чайник.
В декабре у врача отменился приём, и Надя приехала домой на три часа раньше. В руке у неё был пакет мандаринов, абхазских, с листиками. Серёжа такие любит.
Подходя к крыльцу, она услышала голос Кирилла. Он стоял на веранде (курил, конечно, хотя обещал не курить), а телефон держал на громкой связи.
— …да не парься, Дэн, — говорил Кирилл. — Какая продажа? Никто квартиру не продавал. Мы хозяйке три месяца не платили, она залог забрала и сказала: вали. Вот я и свалил, к матери.
— А мать нормально? — спросил в трубке Денис.
— А чё мать? — Кирилл выпустил дым. — Мать — она всего лишь мать. Она мне по жизни должна. Она меня к бабушке сплавила, когда мне шесть было, по сменам своим каталась. Ей до сих пор стыдно, я только глазами похлопаю — всё, она поплыла.
— А отчим?
— А Серёга — всего лишь отчим. Приживал. Ему раз сказать «ты мне никто» — и он шёлковый, я проверял. Главное, ещё пару месяцев подавить: «стыдно, стыдно, пацаны ржут». Они сами к нему в однушку свалят, со своим этим… поздним. А дом бабушкин. Значит, мой по справедливости. Я тут вырос вообще-то.
— Жёстко, — хмыкнул Денис.
— Жизнь жёсткая, Дэн.
Пакет с мандаринами Надя не уронила, хотя в кино в таких местах пакеты всегда падают. Наоборот, она держала его так крепко, что пальцы побелели.
«Всего лишь мать». «Всего лишь отчим». «Со своим этим поздним».
Она развернулась, тихо, чтобы не скрипнул снег, дошла до машины и села за руль. Руки не дрожали, внутри было холодно и пусто, как в погребе. Злости не было, было только странное облегчение, будто долго болел зуб и наконец стало понятно, какой именно.
«Значит, не импульс, — думала Надя. — Не мальчик растерялся. Значит, это план. Квартира — враньё. Стыд — враньё. Кроватка в сарае, снимок в ящике, эта гендер-пати… всё по плану».
Можно было выйти, подняться на веранду и сказать ему всё. Но она представила, что будет дальше. Кирилл сделает круглые глаза: «Мам, ты чего, это я перед Дэном выпендривался!» А Серёжа скажет: «Ну, Надь, мало ли что пацаны по телефону болтают». И опять получится, что она истеричка, беременная, на гормонах.
«Не сейчас, — сказала она себе. — Сейчас я ничего не докажу. Подожду».
Она просидела в машине сорок минут, съела четыре мандарина и только потом пошла в дом.
В январе Надю разбудил Тузик. Было начало пятого. Он лаял у калитки так, будто там стоял волк.
Надя накинула пуховик прямо на ночнушку, сунула ноги в валенки и вышла. Фонарь над калиткой горел жёлтым. На калитке, на заборе, на столбе напротив висели белые листы. Много листов.
Она сорвала ближайший.
«ВНИМАНИЕ! Ваш сосед КОВАЛЁВ КИРИЛЛ АНДРЕЕВИЧ является злостным должником! Не отвечает на звонки! Позор! Верни долг!» И номер телефона. И фотография Кирилла из соцсетей, та, где он с Алиной на пляже в Сочи.
Надя пошла вдоль улицы. Листы висели на каждом втором столбе. На почтовых ящиках. На остановке, куда к шести придут люди, ехать на смену в город. На тёти-Любином заборе висело сразу два.
«Стыдно перед людьми», — вспомнила Надя, и ей вдруг стало смешно. Смешно и страшно одновременно.
Она вернулась в дом, поставила чайник, налила кипяток в ведро. В сарае (том самом, где стояла кроватка) взяла шпатель. Серёжин, широкий, которым он летом выравнивал стены в детской. Натянула перчатки, взяла фонарик.
И пошла.
Гололёд был страшный. Надя шла медленно, как старушка, ставя ноги боком, и держалась за заборы. Шестой месяц. «Лишнего не таскаем», — говорила врач. А она тащила ведро кипятка, мочила листок, ждала, пока клей размокнет, и сдирала его шпателем. Потом следующий. И следующий.
Где-то на десятом столбе хлопнула калитка, и выглянула тётя Люба в пуховом платке.
— Надь? Ты чего это в потёмках по столбам с ведром?
— Объявления снимаю, Люба. Незаконная реклама. Портит внешний вид.
Тётя Люба помолчала.
— Так я один-то прочитала, Надь. Там же про Кирюшу…
— Там про Кирюшу, Люба, — сказала Надя, отскребая очередной лист. — И больше нигде не будет. Ни на столбах, ни в разговорах. Ладно?
Люба посмотрела на неё. На ведро, на живот, на валенки.
— Давай подержу хоть, — вздохнула она и взяла фонарик.
Двадцать три листовки. Надя сосчитала, когда складывала мокрые комки в мусорный пакет. Последнюю, с остановки, она сняла без трёх минут шесть, и первый автобус, фыркая, подошёл уже к чистому стеклу.
Когда Надя вернулась, Кирилл сидел на кухне в трусах и майке и смотрел в телефон. Лицо у него было серое.
— Мам… — сказал он. — Мам, мне сорок звонков за ночь. Мам, они сказали, что приедут.
— Не приедут, — сказала Надя. Она поставила ведро, сняла пуховик и села. Ноги гудели. — Рассказывай.
И он рассказал. Сначала врал, потом запутался, а потом просто рассказал. Микрозаймы. Первый, на тридцать тысяч, взял ещё весной, на айфон Алине к годовщине. Отдавать было нечем, и он взял второй, чтобы закрыть первый. Потом гендер-пати: коробка, шары, аренда какого-то дыма. Потом третий заём, чтобы закрыть второй.
— Сколько сейчас? — спросила Надя.
— Сто восемьдесят семь, — прошептал Кирилл.
В дверях стояла Алина, бледная, в наспех накинутом халате. Она слышала всё.
— Ты мне сказал, что тебе на работе премию дали, — тихо сказала она.
Кирилл ничего не ответил.
В тот же день Надя повезла его в город к юристу. Ирка дала телефон, сказала: «Толковая, своих не обдирает». Юрист, женщина лет пятидесяти с короткой седой стрижкой, полистала распечатки и спокойно сказала:
— Рассказывать соседям о долге коллекторы не имеют права, про листовки пишем жалобу в приставы. А часть процентов и штрафов начислена сверх того, что разрешает закон, так что будем пересчитывать и договариваться.
Через три дня она позвонила: договорились на ста двадцати девяти.
Эти деньги лежали у Нади на отдельном счёте. Накопительный, под процент, назывался «Роды». Они с Серёжей откладывали туда два года: сначала на третье ЭКО, потом, когда ЭКО стало не нужно, на контракт в перинатальном центре, с врачом, которого выбрала сама, с отдельной палатой, с индивидуальным родзалом, чтобы Серёжа точно был рядом. В сорок пять лет хочется, чтобы кто-то держал за руку.
Надя посмотрела на Серёжу. Он молча кивнул. Надя закрыла счёт и перевела всё.
В пятницу, когда пришла справка, она накрыла стол. Ту же бабушкину скатерть, с мережкой. Только курицы не было, были макароны с котлетами, самые простые.
Сели вчетвером. Кирилл ел молча, не поднимая глаз. Алина ковыряла котлету. Серёжа посматривал на Надю: про долг он знал, но не знал ещё, что она собирается сказать.
Надя положила на стол справку из микрофинансовой организации: «Задолженность погашена в полном объёме».
— Это вот закрыто, — сказала она. — А теперь я скажу. Кирюш, я в декабре у крыльца стояла. С мандаринами. Помнишь, ты с Денисом разговаривал?
Кирилл поднял глаза, и в них мелькнул испуг.
— Квартиру никто не продавал, — сказала Надя ровно, как читала бы квитанцию. — Вас выселили за долги. Мать всего лишь мать, она тебе по жизни должна. Серёжа всего лишь отчим, приживал, скажешь ему «ты мне никто» — и он шёлковый. Ещё пару месяцев подавить на «стыдно», и мы сами уедем в его однушку «со своим этим поздним». А дом твой по справедливости. Я ничего не перепутала?
Алина медленно повернулась к мужу.
— Мам… — Кирилл облизнул губы. — Мам, ну ты чего… Ну это я перед Дэном… ну, выпендривался… Ты не так поняла…
— Я всё так поняла, Кирюша.
Кирилл повернулся к Серёже, и лицо у него стало как в детстве, когда разбил что-то и надеется, что не заметят.
— Дядь Серёж… Ну скажи ей. Ей же нервничать нельзя. Ну мы же семья…
Серёжа молчал долго, так долго, что Надя испугалась: опять промолчит, опять скажет «Надюш, пойдём». Потом он положил вилку.
— «Ты мне никто», — сказал Серёжа. — Хорошо. Давай посчитаем, как я тебе никто.
Кирилл моргнул.
— Сорок тысяч, — сказал Серёжа. — Твой кредит за телефон, когда тебе было девятнадцать. Банк тебе названивал, а ты прибежал ко мне, чтобы мать не узнала. Я закрыл и не сказал. Восемьдесят пять тысяч: зубы, когда ты с мотоцикла слетел. Мать думает, это по страховке, а это я. Тридцать две: права твои, когда ты их с третьего раза сдавал. Колёса на твою машину. Два раза её из кювета вытаскивал, в три часа ночи, между прочим. — Он помолчал. — А сто двадцать девять тысяч сегодня — это наши роды, Кирилл. Контракт. Я два года по субботам чужие машины в гараже чинил, чтобы твоя мать рожала не абы как. У неё возраст, ей страшно, понимаешь ты это? Ей страшно!
Голос у Серёжи был тихий, и от этого слушать было ещё тяжелее.
— А кроватку, которую ты в сарай вынес, я собирал. Каждый шуруп сам смазывал, чтобы не скрипела. Детскую я красил. Моим шпателем, — он кивнул в сторону двора, — твоя мать в шесть утра, на шестом месяце, по гололёду двадцать три листовки с твоей фотографией со столбов отскребала. Чтобы тебе перед людьми стыдно не было.
Он встал. Стул скрипнул.
— Я семь лет боялся, что ты скажешь, будто я тебя из дома выжил. Так вот. Выживать я тебя не буду. Но и молчать больше не буду. Это дом твоей матери, её и нашего ребёнка. А ты здесь гость. Поздно я это понял. Прости, Надь.
На кухне стало тихо. Слышно было, как тикают часы над холодильником, старые, ещё бабушкины, с кукушкой, которая давно не куковала.
Кирилл сидел, опустив голову. Надя ждала крика, хлопнувшей двери, привычного «вы меня никогда не любили». Она знала этот репертуар наизусть.
Крика не было.
Прошла минута, может, больше. Потом Кирилл сказал, очень тихо, так что Надя сначала даже не поняла:
— Мам… мне не за тебя стыдно было.
Он поднял глаза. Они были красные, как в детстве, у калитки.
— Мне за себя стыдно. Тебе сорок пять, и ты всё заново начинаешь. И у тебя получается. Дом, Серёга, ребёнок. А мне двадцать четыре, и у меня ничего не получается. Я даже квартиру снять не смог. Я университет бросил, с работы меня два раза выгоняли. Я думал… — Он сглотнул. — Я не знаю, как по-другому. Я всегда думал, что ты разрулишь. Ты всегда разруливала.
Алина молча взяла его за руку. Надя смотрела на сына и не знала, что чувствует. Злость никуда не делась, она сидела внутри, тяжёлая, как камень. Но рядом с ней появилось что-то неудобное, колючее. Жалость, наверное. Она этой жалости не хотела, а та всё равно появилась.
«Вот и вырастила, — думала Надя. — Разрулила. Всю жизнь разруливала, откупалась шоколадками за то, что по воскресеньям только. А он так и не научился сам».
— Значит, так, — сказала Надя через неделю, когда все немного отдышались. — Теперь слушай мои правила. Не Серёжины, а мои.
Кирилл сидел напротив, притихший, непривычно причёсанный.
— У нас на почте пенсионерка есть, Зинаида Павловна. Уезжает к дочери в Подольск на год, может, на два. Квартира двухкомнатная, в райцентре, двадцать минут отсюда. Сдаёт за пятнадцать плюс коммуналка, если будете поливать её фиалки и кормить кота. Кота зовут Генерал. Он злой, но честный.
Кирилл хмыкнул, впервые за неделю.
— Работа, — продолжила Надя. — Серёжа поговорил с начальником, в сервис нужен приёмщик. Сорок пять тысяч и процент. С понедельника. Серёжа за тебя поручился. Подведёшь его хоть раз — он сам попросит, чтобы тебя уволили.
— Попрошу, — подтвердил Серёжа из-за газеты. — Теперь попрошу.
— Долг мне по десять тысяч в месяц. Хоть по пять, но каждый месяц. Съезжаете до первого марта. Ключ от дома у тебя останется, ты мой сын. Но перед тем как прийти, звонишь. И детская — наша.
Кирилл долго смотрел на стол, потом кивнул.
— Мам… Спасибо.
Он сказал это просто, без кривляния, без «ну мам». Надя вдруг поняла, что не помнит, когда он говорил ей «спасибо» в последний раз. Может, в первом классе, за ранец с машинками.
Кроватку из сарая занесли Кирилл с Серёжей. Надя стояла в дверях детской и смотрела, как они её ставят. Кирилл придерживал, Серёжа подкручивал. Кроватка не скрипнула ни разу.
Уезжали двадцать шестого февраля. Алина на прощанье обняла Надю, неловко, двумя животами.
— Тёть Надь, — прошептала она. — Я правда не знала. Он говорил, что это его дом. Бабушкин.
— Я знаю, Алиночка, — сказала Надя. — Ты фикус не забудь.
Алина родила девятого апреля мальчика, Матвея, три двести. Надя — семнадцатого, девочку, Варю, два девятьсот. Рожала по ОМС, в том же перинатальном центре, только без контракта. Врач попался хороший, дежурный, молодой и очень спокойный.
— Мамочка, не торопимся, всё идёт как надо. Сорок пять — это просто цифра.
Серёжу в родзал не пустили: свободного индивидуального родзала той ночью не нашлось, а в общий мужей не пускают. Он три часа сидел в коридоре на банкетке, и какая-то девчонка лет двадцати молча подала ему бумажный платок.
Первые десять тысяч от Кирилла пришли в конце марта. В комментарии к переводу было написано: «Мам, первый. Прости». Вторые пришли пятого мая, с опозданием на пять дней, зато с припиской: «Мам, задержали зарплату, не ругайся». Надя не ругалась. Хотя очень хотелось.
В середине мая вечером, когда Варя наконец уснула, у Нади зазвонил телефон.
— Мам, привет! — Голос у Кирилла был осипший, на заднем плане орал Матвей. — Слушай, мы тут подумали… Можно мы в субботу к вам приедем? С ночёвкой? А то Матвей вообще не спит, мы с Алинкой уже зомби. Посидишь с ним? А мы хоть выспимся…
Надя посмотрела на Серёжу. Серёжа поднял бровь и улыбнулся краешком рта.
— В субботу приезжайте, — сказала Надя. — К обеду, к двум. С ночёвкой нет.
— Мам, ну…
— У нас своя не спит, Кирюша. А у меня не детский сад, а дом. К двум. Серёжа шашлык сделает.
В трубке помолчали. Потом Кирилл вздохнул, длинно, по-взрослому.
— Понял, — сказал он. — Мам… а торт какой купить?
Надя улыбнулась.
— «Наполеон». Только не из «Магнита».
Она положила телефон на подоконник. Знала, что он будет приезжать, будет просить, будет «мам, ну чего тебе, жалко?». Знала, что Серёже ещё не раз придётся откладывать газету и говорить «нет», и что даётся ему это тяжело, как тяжело даётся всё, чему учишься после пятидесяти. Знала, что сама она будет иногда сдаваться, по старой памяти, по той калитке, которая до сих пор ей снилась.
Никто не победил. Просто теперь в этом доме вещи назывались своими именами. Дом был домом. Гость гостем. А «жалко» оказалось не стыдным словом: иногда себя тоже бывает жалко, и это нормально.
Вечером тётя Люба прислала ей в «Одноклассниках» ссылку.
— Надь, глянь! Твой-то выложил!
Надя открыла. На фото лежали рядом на диване двое младенцев в одинаковых голубых шапках, один побольше, другой поменьше. Подпись: «Тётя младше племянника на восемь дней. Завидуйте молча».
Лайков было двести тридцать. Первым стоял лайк Дениса.
А Надя смотрела на экран и думала, что снимок УЗИ с фасолиной она так и не вернула на холодильник. Сама так решила. Он висел у неё в спальне, в рамочке, рядом с бабушкиной фотографией. Там ему и место: туда гости не ходят, а она сама видит его каждое утро.
