Белый банковский конверт я положила в ящик серванта ещё в пятницу вечером, под праздничные салфетки. Внутри лежала толстая пачка узких квитанций и одна справка с синей печатью. Справку я собиралась отдать Жене к торту.
Жене в тот день исполнилось шестьдесят пять. Сын позвонил утром из Петербурга, поздравил отца и спросил, что ему подарили. Женя ответил в трубку: «Мать что-то прячет, молчит». Я и правда кое-что приготовила. На конверте я карандашом написала «Нива», а накануне в банке закрыла последние тридцать семь копеек.
Мне хотелось, чтобы он развернул лист, прочитал и сказал: «Всё, Ларис. Выплатили». Хотя бы так. Хотя бы один раз за всю нашу жизнь сказал «мы». Я даже придумала, что отвечу: «Это тебе, Жень. Теперь она совсем наша».
Гости пришли к шести вечера. Роберт Ильич с Нелли Степановной приходят на каждый Женин день рождения, сколько я себя помню замужем. Роберт был Жениным бригадиром на руднике, и Женя все свои подземные годы проработал под его началом. Роберт с Нелли зовут Женю Палычем, по отчеству, как привыкли ещё с работы. Брови у Роберта срослись над переносицей в одну тёмную полосу шириной в палец. Лицо за выходные на озёрах обветрилось до кирпичного цвета, и только лоб, который прячется под шапкой, оставался светлее.
Нелли пришла в бордовом жакете. На лацкане у неё сидела брошь-стрекоза с крыльями из зелёного стекла, приколотая криво: левое крыло висело ниже правого. Нелли до пенсии считала зарплаты в бухгалтерии рудника, а теперь вела бумаги нашего же гаражного кооператива. Говорила она быстро, глотая окончания. Так разговаривают по телефону с налоговой, когда торопятся успеть до обеда.
– Ларочка, ну ты опять весь стол одна! – Нелли чмокнула меня в щёку и сразу полезла в сумку за подарком. – Палыч, держи, это тебе, на рыбалку.
В свёртке оказался термос. Женя повертел его, постучал ногтем по крышке и поставил на подоконник.
– Это чтоб чай горячий был хоть до ночи, – объяснила Нелли. – Роберт себе такой же взял, теперь не нарадуется.
– Ларочка, а ты сядь хоть, – добавила она. – Ты ж весь вечер бегаешь.
– Сижу, сижу, – сказала я и присела на край стула у самого серванта.
Именинник был во главе стола, в новой рубашке, которую я купила ему ещё в сентябре. Голову он держал вперёд и чуть вниз, будто шёл под низкой кровлей, хотя потолки у нас обычные. Столько лет в тесных выработках, и спина так и не распрямилась. Я рядом с ним всегда казалась девочкой: ему по плечо, а ботинки себе покупала в обувном, в отделе для школьников.
Первую рюмку выпили за здоровье хозяина. Женя больше одной за вечер не пил никогда, этого у него не отнять. Потом Роберт отодвинул тарелку и положил на скатерть тяжёлые руки.
– Был в банке на той неделе, – сказал он. – Хотел на машину взять.
– Ну? – Женя даже жевать перестал.
– Отказали. Возраст, говорят.
Нелли поставила рюмку, но промолчала.
– Думаем вот на Нелю оформить, – сказал Роберт и кивнул на жену. – Она ж в кооперативе числится. Работающая.
Нелли посмотрела на него долгим взглядом и опять ничего не ответила. Только брошь поправила, а она всё равно висела криво.
– А какую хочешь-то? – спросил Женя.
– Да хоть какую. Чтоб до озера доехать и обратно, – Роберт пожал плечами. – Автобус до поворота ходит, а дальше пешком по грязи.
– Неля, а ты что молчишь? – Женя подмигнул ей. – Ты ж теперь у нас главная по деньгам будешь.
– Я считаю, Палыч, – ответила Нелли. – Я всегда сначала считаю.
Роберт отвёл глаза и стал крошить хлеб над тарелкой. Ему было неловко, это видел каждый за столом. Ещё с рудника Женя ходил у него вторым: Роберт бригадир, Женя звеньевой, Роберту премия, Жене половина. А сегодня у Роберта был отказ банка, а у Жени под окном стояла Нива. И вот первый раз Женя оказался выше.
Женя встал. Он подошёл к окну, достал из кармана брюк ключи от Нивы и вдавил кнопку брелока большим пальцем, словно звонил в чужую дверь. Внизу во дворе Нива мигнула фарами и коротко пискнула. На крыше у неё лежал мокрый снег, первый в эту осень. Женя постоял ещё, полюбовался и только тогда обернулся к столу.
– Голова нужна, а не банк, – сказал он. – Я свою сам взял, сам и закрыл уже. Я в доме кормилец. А у Лариски зарплата – копейки, пробирки свои моет.
И засмеялся. Говорил он это не мне. Он смотрел на Роберта, прямо в его сросшиеся брови, и ждал, что тот скажет. Роберт тоже усмехнулся, из вежливости, наверное. Женя сунул ключи обратно в карман и сел, довольный, раскрасневшийся.
Роберт перестал крошить хлеб. Нелли опустила глаза и стала поправлять свою вилку, чтобы она легла ровно вдоль ножа. Под столом я сцепила пальцы, так сильно, что они заныли.
Я посмотрела на сервант. Ящик был задвинут неплотно, из щели выглядывал уголок салфетки.
Он знал, что я промолчу. Я всегда молчала.
Ни разу я не спорила с ним при чужих. Дома, на кухне, могла тихо сказать, что думаю, а за столом при гостях нет. Женя это помнил лучше всех и никогда не проверял, есть ли у моего терпения дно.
Неужели и сегодня промолчу? И сама себе ответила: а куда я денусь.
Про то, что кредит закрыт, Женя угадал. Брали его в октябре, к Жениному дню рождения, и срок как раз выходил к нынешнему. Это он помнил. А что было между тем октябрём и этим, вспоминать не хотел.
Слово «копейки» у Жени застряло ещё с девяностых. Тогда в лаборатории по полгода не платили, и я приносила домой то пачку стирального порошка, то банку тушёнки вместо зарплаты. Женя в те годы на руднике хоть что-то, да зарабатывал. С тех пор у него в голове и сидело, что в лаборатории у нас денег не водится. Сколько я получаю сейчас, Женя не знал. Не спрашивал. А выходило у меня больше его пенсии, с северными надбавками и районным коэффициентом, и ещё своя пенсия сверху, потому что с фабрики я так и не ушла.
Тарелку Женя за всю жизнь ни одну не вымыл. Не мужское, говорил.
– Ларочка, ты всё в лаборатории? – спросила Нелли и подвинула мне салатник. – Не тяжело тебе по сменам?
– Нормально, – сказала я. – В понедельник дневная.
– А что вы там сейчас делаете? Я ж ваш цех только снаружи и видела.
– Пробы концентрата. Взвешиваю, считаю, пишу в журнал.
– На весах, – вставил Женя. – Пробирки.
– На аналитических, – сказала я. – До десятитысячной грамма.
Нелли покачала головой и посмотрела на мои руки. Ногти у меня острижены коротко, вровень с кончиками, без лака, иначе в перчатку не влезешь. А подушечки пальцев гладкие и светлее ладони, будто вымоченные. Это от резины, в которой у меня руки всю смену.
– Это ж глаз какой нужен, – сказала Нелли. – У нас в бухгалтерии одна девочка рубль в отчёте искала до ночи, так у неё потом рука дёргалась.
– Глаз у неё, – перебил Женя. – Роберт, ты лучше скажи, на озеро в субботу поедем? Я теперь до самой воды проеду, мне твой автобус не нужен. Там же дорогу развезло, а Нива пройдёт.
– Пройдёт, – согласился Роберт.
– Ещё как пройдёт! Я в прошлый раз на мыс заехал, мужики с того берега рты пооткрывали.
Он стал рассказывать про щуку, которую вытащил в сентябре, и показывал руками, какая она была. Нелли смеялась, Роберт кивал. Я посмотрела на часы над дверью. Горячее в духовке уже подходило.
– А сын звонил? – спросила Нелли.
– С утра ещё, – сказал Женя. – Говорит, батя, ты у нас молодец, на Ниве гоняешь. Обещал летом приехать, порыбачим.
Что сын сказал ещё «маме спасибо передай», Женя рассказывать не стал. Я это слышала сама, телефон у него громкий.
– Пойду мясо гляну, – сказала я.
– Иди, иди, – махнул Женя. – Хозяйка.
***
На кухне я открыла духовку, и в лицо пахнуло жаром и луком. Мясо в форме подрумянилось по краям, а в середине ещё шипел сок. Я проткнула кусок ножом, подержала, вытащила. Пусть ещё постоит.
Я убавила огонь, накрыла форму фольгой, чтобы верх не пересох, и вытерла руки о фартук.
Дверь на кухню у нас не закрывается, её Женя снял с петель давно, когда менял линолеум, да так и не повесил обратно. Квартира маленькая, двушка, и всё, что говорят в большой комнате, слышно у плиты. Сейчас оттуда доносился Женин смех. Он рассказывал Роберту про какой-то клапан на Ниве, который сам поменял за один вечер.
– Сам, без всякого сервиса! – гремел Женя. – Там делов-то, Роберт. Голова и руки.
Клапан ему поменял сосед по гаражу за бутылку. Это я знала точно, потому что бутылку покупала я. Но спорить через коридор я не стала.
Я села на табуретку у окна и сложила руки на коленях.
Три осени назад, перед его днём рождения, мы с Женей пошли в банк вместе. Его старый уазик к тому времени сыпался весь, Женя в нём больше лежал под днищем, чем ездил. Он присмотрел Ниву в салоне, новенькую, зелёную, и полгода о ней говорил за каждым ужином. В банке Женины данные проверили в компьютере и вежливо отказали: неработающий пенсионер, сказали. Женя вышел в коридор красный и всё не мог успокоиться.
– Оформи на себя, Ларис, – сказал он мне там же. – Платить буду я. Каждый месяц, слово даю. Ты только подпиши.
Кредит дали на меня, в тот же день. Зарплатная карта у меня в этом банке, и девушка за стойкой даже обрадовалась, что не придётся ничего проверять.
Я расписывалась на каждой странице, а Женя стоял за спиной и торопил: «Давай, Ларис, давай, салон до шести». Потом он обнял меня прямо там, в зале. Я тогда подумала, что при людях он так не делал уже много лет. Первый взнос был Женин: деньги за его старый уазик, который он продал знакомому. А через день Женя пригнал Ниву во двор и поставил под нашим окном.
В первый вечер он катал меня до фабрики и обратно, гордый, и на каждом светофоре гладил руль. А потом долго стоял у окна и жал на брелок, проверял, как мигают фары.
Через месяц подошёл первый платёж. Я сказала Жене вечером, за ужином, что завтра последний день.
– Ларис, в этом месяце туго, – ответил он и почесал затылок. – Крышу в гараже латать надо, течёт же. Заплати пока, я потом.
Я заплатила. Ещё через месяц он сказал, что ставил сигнализацию с брелоком. Без неё и правда было нельзя, у соседей в ту зиму машину вскрыли. Я опять заплатила.
Крышу в гараже ему, кстати, перекрыли даром. Роберт с мужиками пришли в выходной и за день всё сделали, а Женя потом хвастался, что сэкономил.
А на третий месяц он уже ничего не сказал. И я ничего не сказала.
Весной он один раз спросил, проходя мимо с удочками:
– Ну что там кредит?
– Плачу, – сказала я.
– Ну и ладно.
И больше не спрашивал. Ни разу.
Почти двадцать пять тысяч каждый месяц, три года, с моей карты. Женя не добавил ни рубля. Я платила в отделении, через терминал, и каждый раз забирала узкую бумажную ленту с квитанцией. Дома я разглаживала её ладонью и в правом верхнем углу карандашом ставила номер. На пробе у нас в лаборатории тоже так: нет записи в журнале, значит, нет анализа. Привычка, говорила я себе.
Ходила я двадцатого числа, после смены. Зимой в темноте, по снегу, летом при солнце, которое у нас в июне не садится вовсе. Один раз в феврале терминал не работал, и я простояла в очереди к живому окошку почти до закрытия. Женя в тот вечер спросил только, почему ужин поздно.
И что я ему могла сказать? Что он обещал? Он и сам это помнил. Я видела это по его глазам: он отводил их, когда я возвращалась из банка.
Последний платёж прошёл во вторник. А в среду банк прислал сообщение, что за мной остался долг. Долг был такой, что смешно вслух сказать, но я испугалась, что набегут пени, и в пятницу понесла в банк все квитанции на сверку. Девушка в окошке всё пересчитала, остаток я закрыла тут же и попросила справку о полном погашении. Та удивилась: «Вам распечатать? Обычно людям не надо». Мне было надо. Справку она вложила в прозрачный файл, а дома я переложила её в конверт к квитанциям, поверх всех, чтобы первой попалась Жене в руки.
Почему я молчала все эти месяцы? Женя бы сказал, что я дура. Нелли, наверное, сказала бы то же самое, только ласково.
Мама каждый вечер говорила папе за ужином: «На мои живёшь». Говорила спокойно, без крика, между первым и вторым. Папа молчал и ел. Когда я была в восьмом классе, папа от нас ушёл. Собрал вещи в чемодан с ремнём, погладил меня по голове и уехал. Я тогда решила: мужа деньгами попрекать не буду никогда. Ни разу, что бы ни было.
И я не попрекала.
А квитанции складывала в конверт, по номерам. Я говорила себе, что храню их для банка, на всякий случай. Это была неправда. Для банка хватило бы последней.
Духовка щёлкнула, таймер дошёл до конца. Я надела рукавицы, достала форму и переложила мясо на большое блюдо.
Нести горячее надо было мимо серванта. Я шла с блюдом в вытянутых руках и смотрела на ящик, на уголок салфетки, который так и торчал из щели.
– О, вот и мясо! – Женя развернулся ко мне всем корпусом. – Неля, ты попробуй, это она умеет. Вот это она умеет, да.
Я поставила блюдо на середину стола. Нелли ахнула, полезла за телефоном фотографировать. Роберт молча потянулся с вилкой.
– Знатное мясо, Лариса, – сказал он. – У нас в столовой такого не давали.
– Я ей говорю, – Женя показал на меня подбородком, – бросай ты свою фабрику. На кой тебе эти копейки? Сиди дома, пироги пеки. Мне на двоих хватит.
– Ну Ларочка ж любит работу, – сказала Нелли и положила мне на тарелку самый румяный кусок. – Правда, Ларочка?
– Люблю, – сказала я.
– Любит она, – фыркнул Женя. – Ларис, тарелки поменяй. Под горячее чистые надо.
Я собрала тарелки из-под салатов и унесла на кухню. Поставила их в раковину стопкой, достала из шкафа чистые. Руки у меня были спокойные, я на них специально посмотрела. Пальцы не дрожали, только костяшки побелели, так крепко я сжимала чистую посуду.
Из комнаты было слышно Нелли: «Палыч, ну что ты при ней-то». И Женин смех: «А что я сказал? Правду сказал».
Сколько ещё он будет так говорить? До торта? До ночи?
Когда я вернулась, Роберт уже стоял с рюмкой в руке. Он у нас всегда говорит тосты стоя, по старой бригадирской привычке.
– За Палыча, – сказал Роберт. Коротко, как отрезал.
– За кормильца! – поправил его Женя и тоже встал. – Я её, считай, всю жизнь на себе тяну. Без меня она бы в общежитии до сих пор жила, на свою зарплату. Правильно, Ларис?
Засмеялся только он. Роберт выпил и сел. Нелли смотрела в тарелку и резала мясо на мелкие кусочки, хотя оно и так было мягкое.
– Ларис, – Женя сел и откинулся на спинку стула. – Торт неси кормильцу.
***
Я встала.
Торт стоял в холодильнике, «Наполеон», который я сама пекла в четверг после смены. Нелли уже отодвигала свою тарелку, Роберт поискал глазами чайные ложки. Всё шло по-старому, из года в год одинаково.
Только я пошла не на кухню. Я сделала два шага к серванту.
Попрекать словами я не стану и сейчас. Я так решила ещё девочкой, и из-за одного вечера это не отменишь. Но бумага ведь не попрекает. Бумага просто показывает, что было.
Я выдвинула ящик, подняла салфетки и достала белый конверт. Карандашная надпись «Нива» на нём немного стёрлась от моих пальцев.
– Ларис, торт в холодильнике, – сказал Женя.
Я вернулась к столу. Сдвинула блюдо с мясом к краю, отставила салатник, убрала свою тарелку на подоконник. На скатерти освободилось место. Я открыла конверт и стала выкладывать квитанции.
Тремя ровными рядами, по двенадцать в каждом. Первая в левом верхнем углу, последняя, номер тридцать шесть, в правом нижнем. Края я выравнивала ребром столового ножа. Так у нас в лаборатории раскладывают пробы на лотке, чтобы ни одна не съехала и не перепуталась с соседней.
Самую маленькую квитанцию, ту, что из пятницы, на тридцать семь копеек, я положила отдельно, сверху, над рядами. А справку с синей печатью опустила в самую середину.
Я не сказала ни слова. Даже когда Женя кашлянул, не подняла глаз.
Мне было страшно. Не Жени я боялась, а того, что открою рот и услышу мамин голос. Тот самый, спокойный, между первым и вторым. Поэтому я молчала и поправляла ножом последний ряд.
За столом стало тихо. Во дворе кто-то скрёб лопатой снег с машины, и даже это было слышно.
Нелли первая не выдержала.
– Ларочка, – сказала она быстро и тихо. – Это что?
– Нива, – сказала я. – Три года.
Роберт протянул руку, взял справку и поднёс к глазам. Очков он с собой не носил, поэтому отодвинул лист подальше и прочитал вслух, раздельно, будто наряд на смену:
– Заёмщик – Шестакова Лариса Аркадьевна. Задолженность погашена полностью.
Он положил справку обратно, точно на то же место.
Нелли наклонилась над рядами и повела глазами по датам, сверху вниз. Ей, бухгалтеру, тут объяснять было нечего.
– Ни одного пропуска, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Ни одной просрочки. У меня в кооперативе председатель так не платит.
Женя смотрел на квитанции так, словно их принесли чужие люди. Потом лицо у него пошло пятнами.
– Ты чего устроила? – сказал он. – При людях! Ты чего, а? Деньги в семье общие!
– Общие, – сказала я. – Зарабатывала их я.
– Первый взнос мой! Я уазик продал!
– Первый взнос твой, – сказала я. – Остальные – вот.
Женя открыл рот и закрыл. Он искал, что сказать, и не находил. Я знала это его лицо, такое бывало, когда в гараже что-то не заводилось и он не понимал, почему.
– Да ты сама захотела! – сказал он наконец. – Я тебя просил? Я б и сам заплатил, если б ты напомнила!
– Я напоминала, – сказала я. – Ты мне ответил про крышу. Потом про сигнализацию.
Он привстал, потянулся к квитанциям, хотел сгрести их в кучу, и остановил руку на полдороге. Роберт следил за этой рукой.
Потом он долго смотрел на Женю из-под сросшихся бровей и сказал тихо, не для всех, а для него одного:
– Палыч. Ты ж говорил – сам.
Женя ничего не ответил. Он сел обратно на стул, тяжело, всем весом, и уставился в тёмное окно, за которым шёл снег.
А Нелли вдруг выпрямилась, тронула брошь и повернулась к мужу.
– Роберт, – сказала она. – Кредит на меня мы оформлять не будем. Даже не начинай.
Роберт крякнул и почти засмеялся, но удержался. Только махнул рукой: понял, мол, понял.
– Нелечка, я ж только спросил.
– Вот и не спрашивай.
Потом Нелли посмотрела на меня, и глаза у неё блестели.
– Ларочка, я ж ведь чуть не подписала, – сказала она. – Он мне ещё в среду анкету принёс из банка.
Я ждала, что Женя закричит. Роберт тоже ждал, я это видела по его плечам. Нелли взяла меня за руку под столом и сжала пальцы.
Но Женя не закричал. Он встал, и стул под ним скрипнул. Постоял секунду, глядя куда-то поверх рядов. Потом взял свою тарелку, поставил на неё Робертову, сверху Неллину, придвинул мою с подоконника. Собрал стопку, сунул между тарелок вилки и понёс на кухню.
Я сначала даже не поняла, что он делает. Сколько мы прожили, я ни разу не видела, чтобы Женя что-то уносил со стола. Он не знал, где у нас в шкафу чистые полотенца.
Из кухни послышался звон, потом зашумела вода.
– Он что, моет? – шёпотом спросила Нелли. – Ларочка, он у тебя посуду моет?
– Моет, – ответила я. Я и сама в это ещё не верила.
Я сидела над своими рядами и смотрела на пустое место, где только что стояли тарелки. На скатерти остались круглые следы от донышек, а квитанции лежали ровно, ни одна не сдвинулась.
Нелли и Роберт переглянулись. Роберт смотрел в коридор, откуда шумела вода, и тёр большим пальцем край скатерти.
– Пойдём, Роберт, – сказала Нелли и встала первой. – Людям поговорить надо.
– А торт? – спросил Роберт.
– Дома чай попьём. Вставай.
Я пошла их провожать. В прихожей Нелли долго не могла попасть рукой в рукав пальто, и я ей помогла. Она наклонилась ко мне, к самому уху, и сказала тихо, чтобы на кухне не услышали:
– Ларочка, ты молодец. Я бы так не смогла.
– Смогла бы, – сказала я.
– Нет. Я бы сразу кричать начала, на весь подъезд. – Она махнула рукой. – Ладно. Позвони мне завтра.
Из кухни вышел Женя, проводить. Руки у него были мокрые, с них капало на линолеум. Он полез в карман брюк, достал ключи от Нивы, которые, видно, мешали ему у раковины, и бросил их на полку над вешалкой. Ключи звякнули о деревяшку.
Роберт посмотрел на полку, на ключи с брелоком, потом Жене в лицо.
Роберт протянул ему руку. Женя вытер свою о штанину и пожал. Оба молчали.
Дверь за гостями закрылась. Женя постоял в прихожей и, не глядя на меня, ушёл обратно на кухню.
***
Я вернулась к столу и стала собирать квитанции. Ряд за рядом, по номерам. Последней в конверт легла маленькая, из пятницы, а справку я положила сверху, чтобы не мялась. Со стола я убрала салатник и блюдо, на скатерти остались только крошки и пятно от брусничного морса.
Потом пошла на кухню с конвертом в руке.
Женя стоял у мойки. Раковина у нас низкая, у окна, мне в самый раз, а ему приходилось нагибаться. Голова у него и так всегда смотрела вниз, а тут он согнулся ещё ниже, почти лёг грудью на край. В ней стояла гора тарелок, вода текла на них сверху и разбегалась в стороны. Он тёр одну из них голыми пальцами.
– Ларис, – сказал он, не оборачиваясь. – Губка где?
– Под раковиной. Синяя.
Он открыл шкафчик, долго шарил там рукой между бутылками, нашёл губку. Выдавил на неё средство, слишком много, и пена поползла по запястью. Уши у него были красные, до самых мочек.
– А тарелки куда ставить? – спросил он.
– В сушилку. Над раковиной.
Он поднял голову, будто первый раз увидел, что она у нас там висит.
Я положила конверт на холодильник и стала вытирать уже вымытые тарелки, которые он поставил боком в сушилку. Поставил неправильно, вода стекала прямо на стол. Я ничего не сказала, переставила.
Какое-то время мы молчали. Шумела вода, звякали тарелки.
– Почему не сказала? – спросил Женя. Без крика, тихо, в раковину.
Я ответила не сразу. Вытерла тарелку, поставила в шкаф, взяла следующую.
– Ты бы сказал, что я попрекаю, – сказала я. – Как мама папу.
Он замер с губкой в руке. Про маму с папой он знал, я ему рассказала ещё до свадьбы, один раз, и больше мы к этому не возвращались.
– Справку я тебе к торту хотела подарить, – сказала я. – Как будто мы вместе.
Женя взял со дна сковороду и стал её тереть. Она была уже чистая, а он всё тёр и тёр одно место у ручки.
Я понимала, что у него сейчас в голове. Роберт. Завтра он расскажет мужикам в гараже, и послезавтра весь кооператив будет знать, чьи деньги ушли на зелёную Ниву под окном. И ещё, наверное, отец. Женин отец тоже был шахтёр и любил повторять за столом одну присказку.
– И твой отец сказал бы, что ты у бабы на шее, – сказала я. – А ты не на шее, Жень. Ты просто не платил.
– Я думал, ты не замечаешь, – сказал он. – Ну, платишь и платишь. Раз молчишь, значит, нормально тебе.
– Я замечала каждый месяц, – сказала я. – Двадцатого числа.
Он кивнул в раковину и больше про это не спрашивал.
– Роберт теперь всем расскажет, – сказал он погодя.
– Расскажет, – согласилась я. – А на озеро ты всё равно поедешь. На Ниве. Она же выплачена.
В понедельник у меня дневная, приду домой в седьмом часу. Я уже знала, что ему скажу.
Он поставил сковороду в сушилку. Вода с неё капала мне на тапок, я отодвинула ногу.
Торт так и стоял в холодильнике, целый, с кремовой надписью «Жене». Я открыла дверцу, посмотрела на него и закрыла. Завтра съедим. Не выбрасывать же.
Буквы я выводила кремом сама, и «Ж» съехала набок.
Потом я взяла с холодильника конверт и положила рядом с раковиной, на сухое место, у самого края. Так, чтобы Женя его видел.
– Конверт теперь твой, – сказала я. – С понедельника продукты покупаешь ты. Со своей пенсии. И чеки складываешь сюда. В конце месяца посмотрим, где копейки.
Женя помолчал.
– А хлеб-то почём сейчас? – спросил он.
– Узнаешь, – сказала я.
Женя выключил воду. Посмотрел на карандашное «Нива», потом вытер руки о полотенце, сначала одну, потом другую, насухо. Он взял конверт обеими руками, отнёс в прихожую и положил на полку, под ключи от Нивы. Брелок звякнул, когда он их приподнял.
Потом вернулся на кухню, открыл воду и домыл последнюю тарелку.
