— Мама у нас поживёт пару недель, — сообщил Сергей прямо с порога, даже не разувшись. — У них в подъезде стояки меняют, воду отключили. Не в тазике же ей мыться в семьдесят восемь лет.
— Пару недель — это сколько? — уточнила Наталья.
— Ну пару. Две. Может, три, как пойдёт. Ты что, против?
Наталья против не была. Людмилу Степановну она за тридцать лет брака изучила хорошо, и в гостях свекровь была человеком вполне терпимым. Приезжала по праздникам с банкой варенья, а к девяти вечера уже просила вызвать ей такси до Брагина. Комната Дениса после его женитьбы стояла пустой, так что места хватало.
Людмила Степановна прибыла в субботу. Таксист занёс в прихожую две клетчатые сумки, чемодан на колёсиках, пакет с подушкой и отдельно, в чехле на молнии, зимний пуховик.
— Я вас не стесню, — объявила свекровь, оглядывая прихожую так, будто прикидывала, куда поставить свою обувницу. — Всего на пару недель, пока у них там всё не доделают.
— Мам, а пуховик-то зачем? — засмеялся Сергей. — Сентябрь только начался.
— А мало ли. Эти рабочие, сынок, как начнут, так до весны и не закончат. Знаю я их.
Наталья перевела взгляд с пуховика на мужа, но Сергей уже катил чемодан в комнату и ничего такого не заметил.
Первую неделю всё было даже мило. Свекровь целыми днями смотрела сериалы, а вечером выходила на кухню пересказывать передачу про здоровое питание. Наталья готовила ужин, слушала про пользу сельдерея и думала, что две недели — это не срок.
На девятый день из холодильника пропала икра.
Банку красной икры Наталья купила ещё в августе по акции, за тысячу девятьсот рублей, и спрятала на верхнюю полку, за кастрюлю с компотом. Берегла к юбилею: Сергею в октябре исполнялось пятьдесят пять, собирались позвать гостей, а какой юбилей без бутербродов с икрой.
Пустая банка нашлась в мусорном ведре. Вычищенная ложкой так тщательно, что в неё хоть сейчас пуговицы складывай.
— Людмила Степановна, вы икру не видели?
— Видела, — охотно отозвалась свекровь из комнаты. — Я её съела. С белым хлебушком, с маслицем, на завтрак. Ой, Наташа, вкусная какая. Ты где брала?
— В «Ленте». Я её к Серёжиному юбилею берегла.
— Так я ж его мать, — ничуть не смутилась Людмила Степановна. — Считай, я его юбилей раньше всех отметила. Я его, между прочим, рожала, имею право.
Вечером Наталья рассказала об этом мужу. Рассказала со смехом, рассчитывая, что и он посмеётся. Сергей смеяться не стал.
— Наташ, ты сейчас серьёзно? Из-за банки икры на мать наговариваешь?
— Я не наговариваю. Я просто сказала, что берегла.
— Тысяча девятьсот рублей, — Сергей покачал головой. — Ты и дома теперь всё взвешиваешь, как у себя в столовой. Норма, выход, граммовка. Мелочная ты стала, Наташ. Раньше такой не была.
— Мелочная, значит.
— А как это ещё назвать? Мама у нас в гостях, а ты ей каждую ложку припоминаешь.
Наталья заведовала столовой в машиностроительном колледже, и считать ей действительно приходилось много: четыреста обедов в день, и каждый грамм под отчёт. Но дома она не считала ничего. Сколько съел муж и куда ушла зарплата, она никогда не прикидывала. Так у них повелось с самого начала: её деньги уходили на продукты и коммуналку, его — на машину и на то, что Сергей называл «крупным». Весной он поменял старую машину на новый кроссовер в кредит и теперь платил за него тридцать одну тысячу в месяц, а остальное, по его словам, откладывал.
— Наташа, я разогретое не ем, — объявила Людмила Степановна на второй неделе. — Это не еда, это одно название. Мне с утра сырники нужны, горячие, со сковородки. И творог чтоб с рынка, а не из «Пятёрочки», там один порошок.
— Я ухожу в двадцать минут седьмого. Вы в это время спите.
— Так ты разбуди. Я поем и опять лягу.
— В шесть утра сырники?
— А что такого? Я Серёже в своё время в пять утра кашу варила, и ничего, не переломилась.
Наталья попробовала поговорить с мужем.
— Серёж, я физически не успеваю. У меня в семь привоз, мне хлеб и молоко принимать.
— Наташ, это же мама. Пожарь с вечера, я ей утром разогрею.
— Она разогретое не ест.
— Ну тогда придумай что-нибудь. Ты ж повар.
Наталья придумала: стала вставать в половине шестого. Свекровь съедала сырники до крошки, но непременно замечала, что творог суховат. За творогом Наталья теперь ездила на рынок после работы, через полгорода, потому что в «Пятёрочке», как известно, порошок.
Через пару дней, в половине двенадцатого, в самый разгар обеда у первых курсов, свекровь позвонила ей на работу.
— Наташа, ко мне в два часа Зина придёт. Ты отпросись, приготовь что-нибудь. Котлеток, салатик какой. А то неудобно, человек в гости, а у нас шаром покати.
— Людмила Степановна, я на работе. Котлеты в морозилке, их только пожарить.
— Я на чужой кухне жарить не буду. Я тут гостья.
Вечером Сергей встретил жену претензией прямо в прихожей.
— Мама плакала. Говорит, ты её перед Зиной опозорила. Пришлось им чай с сушками пить.
— Серёж, я работаю. Я не могу среди дня всё бросить и ехать котлеты жарить.
— Наташ, это же мама. Ей общения не хватает, а ты её позоришь.
В тот же вечер Наталья предложила то, что показалось ей разумным.
— Людмила Степановна, давайте я в субботу к вам съезжу, посмотрю, как там с ремонтом. Может, уже доделали, а мы и не знаем. Полы заодно помою к вашему возвращению.
— Не надо, — свекровь ответила так быстро, что Сергей даже поднял голову от телефона. — Там пыль, рабочие, грязища. И ключи у старшей по подъезду, а она до вечера на даче. Нечего там смотреть.
— Мама же сказала. Чего ты к ней пристала?
Наталья больше не настаивала. А в субботу с утра уехала по делам и вернулась к обеду с пакетом из «Ленты» и в таком спокойном настроении, что Сергей даже спросил, не премию ли ей дали.
— Почти, — сказала Наталья и пошла жарить котлеты, которые свекровь на чужой кухне жарить не стала.
А потом Людмила Степановна решила, что готовить надо отдельно.
— Мне без лука, без чеснока и без перца, — диктовала она, устроившись за кухонным столом. — Серёже как он любит, с зажаркой. А себе ты уж как хочешь.
— Людмила Степановна, я не ресторан. Три кастрюли каждый вечер?
— А что делать, раз у вас еда такая. Я ваш лук не перевариваю. Во всех смыслах.
Готовить Наталья вообще-то любила. На работе по нормам, а дома как душа попросит, с перчиком и с зажаркой. Теперь душа могла просить что угодно, решала всё равно свекровь.
— Серёж, я так больше не могу, — сказала она вечером. — Сырники в шесть утра, гости среди дня, теперь ещё три меню. Я не успеваю ни на работе, ни дома.
— Наташ, это же мама, — Сергей даже не оторвался от телефона. — Потерпи. Пару недель.
Пара недель к тому времени шла пятая.
К юбилею Наталья готовилась всю неделю, вечерами, после основной готовки на троих. Запекла буженину, напекла пирогов с капустой и с мясом, сделала рыбу под маринадом, а «Наполеон» собирала уже в пятницу ночью, потому что днём свекрови понадобились сырники на ужин.
Гостей позвали немного. Пришла Светлана, сестра Сергея, с мужем Игорем. Денис приехал с Олей, а из автосервиса Сергей позвал Гену, давнего напарника, с женой Ларисой.
Людмила Степановна села во главе стола, на место именинника. Сергей ничего не сказал и устроился сбоку.
— Наташа, горячее неси, — скомандовала свекровь, едва гости расселись. — Люди голодные.
Наталья принесла горячее.
— Наташа, у Игоря вилка упала, дай чистую. Наташа, хлеба подрежь. Наташа, ты зачем рыбу так далеко поставила, мне не дотянуться.
Присесть Наталье удалось только минут через сорок, когда все уже поели по первому кругу.
— Мама у нас прямо барыня, — засмеялась золовка. — Наташ, она и дома у тебя так командует?
— Дома у меня, — поправила Людмила Степановна. — Я тут живу, значит, и дом мой.
Гена потянулся за бужениной и огляделся.
— А икорки нет? Я думал, на юбилей-то будет.
— Икру Людмила Степановна отметила заранее, — сказала Наталья. — Персонально.
Свекровь сделала вид, что не услышала, и постучала вилкой по тарелке.
— Я скажу. За сына моего, за Серёженьку. Пятьдесят пять лет, а всё такой же худенький. Хорошо, хоть теперь я рядом, слежу, чтобы его кормили как положено. Невестка у меня старательная, ничего не скажу, но без пригляду, сами понимаете.
Гена хмыкнул, Лариса уткнулась в тарелку.
Пока все ели, Светлана наклонилась к матери и сказала вполголоса, но Наталья сидела рядом и всё услышала:
— Мам, Артём тебе спасибо передавал. Пришло всё.
— Тише ты, — шикнула Людмила Степановна. — Потом.
Наталья положила себе салата и наконец-то взялась за вилку. Успела съесть две ложки.
— Наташа, а ты чего расселась? — удивилась свекровь на весь стол. — Чайник ставь, торт неси, гости ждут. Ты ж у нас кухарка, тебе не привыкать. Ты на работе целый день чужим людям тарелки подаёшь, ну и тут подашь, не развалишься.
— Бабуль, мама с пяти утра на ногах, — сказал Денис. — Сиди, мам, я сам чайник поставлю.
— Сиди, Денис. Не мужское это дело. Серёжа, скажи ей.
Сергей посмотрел на мать, потом на жену и кивнул.
— Наташ, правда. Давай чай, торт неси.
— Наташ, давай я хоть чашки расставлю, — Лариса начала подниматься.
— Сиди, Лариса, отдыхай.
Наталья не стала спорить. Принесла чай и разрезала «Наполеон» на двенадцать ровных кусков, по числу гостей и с запасом. До конца вечера она больше не садилась.
Когда за гостями закрылась дверь, Сергей потянулся и довольно сказал:
— Хорошо посидели.
— Хорошо. Серёж, с понедельника я покупаю продукты только себе.
— Чего?
— Торт на нижней полке, там ещё три куска. Спокойной ночи.
Сергей решил, что жена просто устала, и пошёл спать.
В воскресенье позвонил Денис.
— Мам, ты чего вчера терпела? Я чуть со стула не встал. Может, к нам пока переедешь? Оля не против, диван разложим.
— Ещё чего, из своей квартиры бегать. Никуда я не поеду, сынок. Тут поживу.
В понедельник Наталья встала, как обычно, в половине шестого. Позавтракала и ушла на работу. Сырники жарить не стала, свекровь будить тоже.
В десять Сергею позвонила мать и сообщила, что её морят голодом. Сергей тут же перезвонил жене.
— Ты что, маму без завтрака оставила?
— В холодильнике яйца, творог и хлеб. Сковородка на плите.
— Наташ, ты обиделась, что ли? Из-за вчерашнего?
— Нет. Серёж, у меня привоз, мне некогда. Вечером поговорим.
Вечером, ровно в семь, курьер привёз небольшой холодильник. Наталья заказала его на маркетплейсе ещё в воскресенье утром, за четырнадцать тысяч триста. Поставила на кухне рядом с большим и переложила туда свой творог и кефир.
— Это что ещё за выставка? — Людмила Степановна вышла на шум из комнаты. — Наташа, мы ужинать сегодня будем?
— Вы — не знаю. Я уже поела на работе. Большой холодильник теперь ваш с Серёжей, маленький мой.
Сергей пришёл на кухню, увидел холодильник и сначала засмеялся, а потом перестал.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно. Серёж, я больше месяца кормлю троих на свою зарплату. В августе на продукты ушло двадцать три тысячи. В сентябре сорок шесть. За десять дней октября уже двадцать восемь, и это без юбилея. Ты же сам сказал, что я всё взвешиваю. Вот я и взвесила.
— Ты нас куском хлеба попрекаешь? — возмутилась свекровь.
— Не хлебом. Рыночным творогом по шестьсот пятьдесят рублей. Людмила Степановна, может, вы хотя бы часть пенсии на продукты дадите? Тысяч пять. Вам же самой творог нужен.
— С какой пенсии? Двадцать одна тысяча у меня пенсия. И больше ни копейки, ни рубля, ничего. Ты у старухи последнее отнять хочешь?
— Мама же сказала, — вмешался Сергей. — Нет у неё ничего, кроме пенсии. Наташ, совесть имей.
— Хорошо. Ни копейки так ни копейки. Значит, продукты теперь на тебе, Серёж. Коммуналку я заплачу, но половину. Вторая половина тоже твоя.
— Да пожалуйста, — фыркнул Сергей. — Подумаешь, бином Ньютона, в магазин сходить. Сам маму накормлю, без твоих одолжений.
— Если что, у нас в колледже комплексный обед двести двадцать рублей. Суп, второе, компот. Сторонних тоже кормим.
— Забастовку устроила, — сказала Людмила Степановна сыну так, будто Натальи на кухне не было. — Как шахтёры.
В тот же вечер Сергей отправился в «Магнит», и мать диктовала ему по телефону прямо в торговый зал.
— Записывай, сынок. Творог только рыночный. Рыба красная, но не та, что в нарезке, а кусочком. Грудка охлаждённая, не мороженая. Сыр тот, с дырками. Ряженка не меньше четырёх процентов. И мёд, у меня мёд кончился.
Рыночного творога в «Магните», конечно, не оказалось, рынок закрывался в шесть, и Сергей взял какой был. На кассе вышло девять тысяч четыреста. Дома мать первым делом понюхала творог и отодвинула пачку.
— Это порошок. Я такое не ем.
Рыбу Сергей решил пожарить сам. Рыба намертво прилипла к сковородке и пригорела с одного боку. Людмила Степановна ковырнула её вилкой.
— У Наташи никогда не прилипало.
— Мам, я первый раз.
— У Наташи и с первого раза не прилипало.
В итоге Сергей заказал ужин из кафе. Две тысячи сто рублей с доставкой. На следующий день ещё раз, потому что вечером сил стоять у плиты не было. Обед он раньше брал с собой в контейнере, который собирала Наталья, а теперь ходил в шашлычную напротив автосервиса, четыреста пятьдесят рублей в день.
В среду Сергей поднялся в половине шестого, чтобы пожарить матери сырники. Сырники расползлись по сковородке в один большой блин.
— Это что, каша? — спросила Людмила Степановна, когда он разбудил её в шесть. — Сырник должен форму держать. И зачем ты меня в такую рань поднял?
— Ты ж сама говорила, разогретое не ешь.
— Говорила. Так ты пожарь попозже, часов в восемь. Тебе ж к девяти.
Сергей постоял с лопаткой, посчитал что-то в уме и ничего не сказал.
Людмила Степановна дважды заглядывала в маленький холодильник, но ничего рыночного там не водилось, и свекровь закрывала дверцу с таким видом, будто её обманули в лучших чувствах.
— Наташ, ну научи хоть сырники делать, — попросил Сергей через пару дней. — Они у меня разваливаются.
— Творог отожми хорошенько. Муки две ложки, не больше. И сковородку прогрей.
— А сама не пожаришь? По старой памяти.
— Нет.
В пятницу из маленького холодильника пропали котлеты. Шесть штук, Наталья жарила их себе на неделю.
— Серёж, ты мои котлеты брал?
— Ну брал. Мама есть хотела, а у меня ничего не было. Подумаешь, котлеты.
— Фарш по пятьсот восемьдесят за килограмм, плюс лук, хлеб, яйцо. Переведи четыреста.
— Ты что, серьёзно? С мужа за котлеты деньги?
— Ты ж сам сказал, что я всё взвешиваю. Вот, взвесила. Четыреста.
Сергей перевёл. С подписью «приятного аппетита», но перевёл.
Пятнадцатого подошёл платёж за машину. Зарплата, которую Сергей получил десятого, к тому времени растаяла почти наполовину, а тридцать одну тысячу банк ждать не собирался. Сергей впервые в жизни залез в кредитку. К двадцатому на ней висело восемнадцать тысяч, к двадцать третьему тридцать две. Тут ещё пришла квитанция, и он с большим удивлением узнал, что за трёшку в отопительный сезон набегает восемь с половиной тысяч, и половина теперь его.
— Мам, — осторожно сказал он как-то вечером, — может, ты правда хоть немного на продукты дашь? Я на кредитку уже живу.
— Серёжа, ну откуда? Ты ж слышал, у меня одна пенсия. И творожок, кстати, закончился. Рыночный.
На второй неделе забастовки в столовую машиностроительного колледжа зашёл Сергей. Автосервис был в двух остановках, а шашлычная к тому времени стала ему не по карману. Он отстоял очередь за студентами и взял комплексный обед за двести двадцать рублей. Наталья заметила его с раздачи и подошла.
— Вкусно у вас, — сказал Сергей, не поднимая глаз от тарелки. — Суп нормальный.
— Компот второй бери. Бесплатно.
В пятницу вечером Сергей стоял у плиты и в четвёртый раз пытался одолеть сырники, теперь уже на ужин, по маминому заказу. Наталья ела за столом свой суп. Телефон зазвонил с незнакомого номера.
— Здравствуйте, это Сергей? Меня Кристина зовут, мы квартиру снимаем у Людмилы Степановны, в Брагине. Тут у нас в ванной под раковиной течёт, прям сильно, я уже все тряпки подложила. А она трубку второй день не берёт. Мне ваш номер оставили на такой случай, сказали, вы всё умеете.
Сергей выключил газ.
— Снимаете? С какого числа?
— С первого сентября. У нас договор на год. Вы не волнуйтесь, мы аккуратные. И передайте ей, пожалуйста, что я за ноябрь двадцать пятого переведу, как всегда, двадцать две. А то она в прошлый раз ругалась, что я на день задержала.
Сергей пообещал приехать завтра утром и попрощался.
— Мам. Иди сюда.
Людмила Степановна пришла недовольная, потому что у неё начиналась передача.
— Кто такая Кристина?
Свекровь помолчала.
— Девочка одна. Квартирантка. А что?
— А стояки? А ремонт?
— Ну какой ремонт, Серёжа. Сказала так, чтоб ты не волновался. Я тебе что, чужая? У родного сына пожить не могу?
— С первого сентября, — Сергей начал считать вслух. — Двадцать две тысячи в месяц. Плюс пенсия двадцать одна. Сорок три тысячи, мама. А я кредитку открыл, тридцать две тысячи уже должен за твой рыночный творог. Ты ж сказала, ни копейки.
— Это мои деньги. Я имею право ими распоряжаться как хочу. Я Артёмке помогаю, у мальчика машина в кредите, Света одна тянет.
— У Светы Игорь есть.
— Игорь — это Игорь. А ты мне сын. И потом, мне тут всё равно тратить не на что, меня ж кормят.
Сергей долго молчал.
— Собирай вещи, мама.
— Это куда?
— К Свете. Раз Артёмке на машину надо, вот у них и живи.
— Ты мать выгоняешь? — свекровь повернулась к Наталье. — Это всё ты. Ты его настроила со своим холодильником.
— Я суп ем, Людмила Степановна.
— Мама, — Сергей сказал это совсем тихо. — Вон отсюда. Собирайся, я тебя сейчас к Свете отвезу.
Людмила Степановна ушла в комнату, хлопнув дверью, и оттуда минут двадцать было слышно, как она звонит дочери. Света, судя по всему, была не в восторге, но отказать не смогла: Артёмкин кредит последние два месяца гасила бабушка.
Когда сумки уже стояли в прихожей, Наталья вышла из кухни.
— Людмила Степановна, пуховик не забудьте. Он в шкафу висит. Вы же его на пару недель брали.
В воскресенье вечером Наталье позвонила свекровь.
— Наташа, Серёжа трубку не берёт. Ты ему передай.
— Что передать?
— Что так с матерями не поступают. Ты слышала, что он мне сказал? «Вон отсюда», говорит, «мама». Родной матери, которая его растила. Я всю ночь глаз не сомкнула.
— Слышала. Я рядом сидела.
— А Светка, — свекровь перешла на жалобный тон, — Светка мне говорит: живёшь у нас, мама, значит, готовь. Я с утра у плиты, на четверых. Игорю первое подавай, второе подавай, Артём котлеты ест только из говядины. И пенсию, говорит, давай на продукты, у нас тут не санаторий. Я ей: Света, я ж тебе каждый месяц переводила. А она: так то Артёму, мама, это другое.
Наталья промолчала. Смеяться было бы некрасиво, а сочувствовать как-то не получалось.
— Наташенька, — Людмила Степановна вдруг заговорила совсем ласково, — может, я к вам обратно? Я мешать не буду. Творог сама буду покупать.
— У вас своя квартира есть, Людмила Степановна. Кристина там по договору до первого сентября живёт. Вот после неё и вернётесь.
— Так это ж почти год.
— Ну, пару недель, если по-вашему считать.
В понедельник в обед Наталье позвонил муж. В столовой как раз шли вторые курсы, и она отошла в подсобку.
— Наташ, я в субботу в Брагино съездил, Кристине кран поменял. Там прокладка сгнила, ерунда, за полчаса сделал. — Сергей помолчал. — Слушай, а она говорит, мой номер ей не мама давала. Мама вообще ничьих номеров не оставляла, сказала, звоните только мне. А номер ей женщина дала. Которая в сентябре приезжала за сапогами хозяйки.
— Я дала, — спокойно сказала Наталья. — Девятнадцатого сентября. Поехала посмотреть, как у твоей мамы стояки меняют, а мне дверь открыла девочка в халате. Я сказала, что за зимними сапогами Людмилы Степановны, а уходя оставила твой номер. Трубы там старые, рано или поздно потекло бы.
— Ты месяц знала и молчала?
— А что бы ты мне сказал? Наташ, это же мама. Вот я и решила: пусть тебе это кто-нибудь другой скажет. Кристина, например.
Сергей долго молчал в трубку.
— Я кредитку с зарплаты закрою, — сказал он наконец. — Слушай, приходи сегодня пораньше. Я пельменей купил, хороших, ручной лепки. Посидим, поужинаем. А холодильник этот твой давай уберём, а? Будем как раньше.
— Как раньше — это я покупаю, я готовлю, а ты киваешь?
— Наташ.
— Пельмени свари сам. Вода, соль, лавровый лист, после того как всплывут, минут пять. Я сегодня до восьми, у нас инвентаризация.
— А холодильник?
— Пусть пока постоит, — сказала Наталья. — Мне с ним спокойнее.
