– Дом и «Ниву» я дарю Стасу, – сказал свёкор и поднял рюмку. – Бумаги уже оформлены.
Я с шести утра стояла у плиты, а теперь – в дверях веранды, с блюдом голубцов. За столом стало тихо, только у соседей за забором тявкала собака.
Первым захлопал Стас, старший сын. Свекровь, Римма Фёдоровна, уставилась в салат, а младший, мой муж Костя, вдруг очень внимательно занялся вилкой.
– Анатолий Семёнович, а на Новый год вы что говорили? – спросила я и поставила блюдо на стол. – Дом – вам с Костей. Я ещё переспросила, помните?
– Мало ли что под куранты скажешь, – ответил свёкор. – Дом в роду должен остаться. По старшинству.
– А я, выходит, не в роду? – спросила я.
– А ты в этой семье чужая.
– Чужая – это с какого числа? – уточнила я. – С сегодняшнего? Или с того дня, когда я вас первый раз в поликлинику повезла и тетрадку с лекарствами завела?
Свёкор стукнул рюмкой о стол, и вилка возле его тарелки подпрыгнула.
– Возила, потому что самой нравилось, – сказал он. – Воздух бесплатный, огород, шашлыки. Приживалка ты, Лида, вот кто.
Римма Фёдоровна охнула. Стас потянулся за голубцом, как будто тост ещё не кончился.
– Костя, – сказала я. – Ты слышал?
– Лид, сядь, – сказал муж, не поднимая глаз. – Это папин дом. Папе решать.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда и я решу.
Свекровь засуетилась, задвигала тарелки, будто от этого за столом могло стать просторнее.
– Ну что вы, у отца юбилей, – сказала она. – Стасик вон какой тост сказал. И Костя у нас молодец, в апреле отгул брал, отца на анализы возил. Оба сына золотые.
– Лид, ну не начинай, – сказал Стас с набитым ртом. – Голубцы остынут.
Я развязала фартук и повесила его на спинку стула. Из сумки достала таблетницу – коробочку на семь дней, которую каждое воскресенье заполняла на неделю вперёд, – и поставила перед Стасом.
– Держи, – сказала я. – С понедельника. Утро сверху, вечер снизу.
Стас поднёс коробочку к уху и потряс её, как погремушку.
– Это что, драже? – спросил он.
– Это твоё наследство, – ответила я. – Та часть, которую в Росреестре не регистрируют.
– Лидочка, а мне вечером какую? – Свекровь смотрела на меня так, будто ничего не произошло. – Глянь в тетрадке.
Я достала тетрадь в клетку, третью по счёту, и открыла на сегодняшнем числе.
– Белую, половинку, – сказала я. Потом закрыла тетрадь, убрала её обратно в сумку и сняла с гвоздя у двери ключи от машины.
– Ты куда? – Костя наконец поднял голову. – А домой нас кто повезёт?
– Такси, – сказала я. – Или Стас. У него теперь «Нива».
Свёкор что-то сказал мне в спину. Слов я не разобрала, только тон: так он выговаривал соседу за ветку яблони, свесившуюся на его сторону.
– Лид, а холодец? – крикнул Стас уже с крыльца. – Заверни с собой, моя Ирка не варит.
– Холодильник там же, где и был, – сказала я, открывая машину. – Теперь он твой.
До города я доехала за сорок минут, как всегда. Костя домой не приехал. В одиннадцать вечера пришло сообщение от свекрови: «Лидочка, в пятницу к эндокринологу на восемь, талон у меня. Не забудь. Целую».
***
В пятницу в семь пятнадцать позвонила свекровь.
– Лидочка, ты выехала? – Голос у неё был бодрый, будто в субботу мы просто хорошо посидели. – Я уже в туфлях сижу.
– Не выехала, – сказала я. – Пусть Стас отвезёт.
– Стасик на работе.
– А я по пятницам, по-вашему, где?
– Ну ты ж всегда до работы успевала.
– Успевала, – согласилась я. – Пока была своей.
В трубке стало тихо. Я слышала, как у них на кухне тикают часы с кукушкой, которые я сама вешала.
– Он говорит, «Нива» после праздника что-то не заводится, – сказала она наконец.
– Шесть дней как ключи у него, а уже не заводится, – сказала я. – Сочувствую.
Свекровь всхлипнула и положила трубку.
Костя вернулся с дачи ещё в воскресенье и всю неделю говорил со мной только про хлеб и квитанции. В пятницу вечером он встал в дверях кухни, не разуваясь.
– Мать к врачу на автобусе ездила, – сказал он. – С пересадкой. Час туда, час обратно.
– А старший сын её где был? С «Нивой»?
– Это же мои родители, Лида.
– Твои, – сказала я. – Вот и вози.
– Я работаю.
– Я тоже.
Он прошёл к столу, налил воды из чайника и выпил залпом, стоя.
– Ну сказал отец сгоряча, – буркнул он. – Ты могла бы его при всех не позорить.
– Сгоряча – это когда тарелку уронил, – сказала я. – А в Росреестр сгоряча не ходят.
– И что теперь? – Костя усмехнулся. – Счёт им выставишь? За крышу ещё посчитай.
Он хотел меня уколоть, а я подумала, что могла бы. Чеки за прошлогоднюю крышу лежали в синей папке, все на мою фамилию, до последнего самореза. Одно исковое – и пусть бы свёкор объяснял судье, откуда у приживалки такие бумаги.
Не стала. Не хотела, чтобы суббота за субботой в его огороде и в его поликлинике превратилась в смету, которую оплатил – и можно забыть.
– Не буду я ничего считать, – сказала я и взяла телефон. – Я по-другому сделаю.
Я сфотографировала тетрадь на месяц вперёд, страницу за страницей, и отправила снимки в общий чат «Родня». Подписала: «Таблетки, врачи, талоны. С этой недели вопросы – к Стасу. Ключи от дома и машины у него».
Стас ответил через минуту: «Лид, ты чего, я ж не разберусь, у тебя почерк как у врача».
– Разберёшься, – сказала я вслух, набирая то же самое. – Ты теперь хозяин.
И вышла из чата.
– Ты что творишь? – Костя заглянул мне через плечо. – Мать сейчас давление мерить кинется.
– Тонометр в серванте, на второй полке, – сказала я. – Скажи Стасу, пусть запишет.
Костя хлопнул дверью кухни так, что звякнули ложки в сушилке. Ночевал он на диване.
В среду в дверь позвонили. На пороге стояла свекровь: в одной руке торт, в другой пакет из аптеки.
***
– Сама приехала, на маршрутке, – сказала Римма Фёдоровна вместо «здравствуй». – Пустишь?
Я пустила. Она прошла на кухню и высыпала из пакета на стол упаковки таблеток, рецепты и два талона, один поверх другого.
– Стас таблетницу в машине забыл, – сказала она. – Толя из упаковок сам пьёт, вот вчера утренние два раза и выпил. Хорошо, я заметила.
– А Костя где был? – спросила я и поставила чайник.
– На работе. Вечером заезжает, хлеба привозит. – Она развязала ленту на торте и вздохнула. – Лидочка, ты ж нам как дочь.
– Как дочь – это до юбилея или после? – спросила я.
– Ну погорячился Толя. Стас старший, у них с Иркой ипотека, им нужнее. А вы с Костей в твоей квартире живёте, вам хватает.
– Хватает, – сказала я. – Только я к вам не за домом ездила. Мне обещали, я поверила. Сказали бы честно – ездила бы так же. Только знала бы, кто я вам.
– Да кто ж тебе врал-то? – Свекровь всплеснула руками. – Костя всё знал, и ничего, не обиделся. Сам с отцом в МФЦ ездил, ещё в апреле, ждал, пока подпишут. Понимает человек, что так правильно.
– В апреле, – повторила я. – Это когда на анализы?
Римма Фёдоровна прижала ладонь к губам.
– Ой, – сказала она. – Толя велел до праздника тебе не говорить. Чтоб ты стол не испортила.
Стол. Я встала в шесть утра, чтобы голубцы были горячими. Все за тем столом знали, зачем их позвали. Кроме меня.
Я сложила таблетки и рецепты обратно в пакет, сверху поставила торт и завязала коробку той же лентой. Вызвала такси до их дома и оплатила с карты.
– Римма Фёдоровна, машина через пять минут, – сказала я. – Это последнее, за что я у вас плачу.
– Лидочка, ну как же так, – сказала свекровь. – Мы ж без тебя пропадём.
– Талоны в пакете, – сказала я. – Тот, что сверху, на четверг.
В лифте она держала меня за локоть и повторяла, что Толя отойдёт. Я посадила её в машину и закрыла дверцу.
Такси свернуло за угол. Я поднялась домой, села на табуретку посреди кухни и долго смотрела на две чашки с нетронутым чаем. Внутри было пусто и просторно, как в комнате, из которой наконец вынесли старый шкаф.
Вечером Костя прислал сообщение, хотя сидел в соседней комнате: «В субботу едем на дачу на всё лето. Отпуск у тебя с понедельника, я помню. Мама с папой ждут».
***
Я открыла дверь в комнату. Костя лежал на диване с телефоном и сделал вид, что читает.
– Ты в апреле возил отца в МФЦ, – сказала я. – Не на анализы.
Он сел и долго нащупывал ногой тапок.
– Мать проболталась, – сказал он.
– Мать. А ты бы когда сказал?
– Папа просил. Говорит, Лидка скандал устроит, праздник сорвёт. – Костя потёр шею. – И Стас обещал, что летом всё как раньше. Приезжайте, живите, никто не выгонит.
– Никто не выгонит, – повторила я. – Из дома, где я крышу перекрывала. Какой Стас добрый.
– Лид, ну что ты к бумажкам цепляешься. Дом-то никуда не делся. – Он встал и сунул телефон в карман. – Возьмёшь отпуск и поживёшь с ними на даче до сентября. Вопрос решённый. Стас разрешил.
– Стас разрешил, – сказала я. – В моём отпуске.
– А что такого? Ты каждое лето там живёшь.
– А ты?
– А я по выходным. Мне на работу.
Он сказал это спокойно, как говорят про расписание электричек. Всё уже решили без меня – он, отец и Стас, точно так же, как в апреле решили с домом.
Я вышла в коридор, достала с антресоли две его спортивные сумки и бросила ему под ноги.
– Собирайся, – сказала я. – Тебе на дачу. На всё лето.
– Не смеши, – сказал Костя и перешагнул через сумки.
В четверг он ночевать не пришёл: остался у родителей, чтобы в субботу утром всем вместе заехать за мной. В пятницу в обед я отнесла заявление мировому судье.
– Муж согласен на развод? – спросила секретарь, пролистав бумаги.
– Узнает в субботу, – сказала я.
В субботу в девять под окнами посигналила «Нива». Стас сидел за рулём, свёкор и свекровь – сзади, между ними ящик с рассадой. Костя стоял у открытого багажника.
Я спустилась с двумя сумками. Костя протянул руки, решив, что это мои вещи.
– Это твои, – сказала я. – Рубашки, бритва, зарядка. Зимняя куртка сверху, чтобы тебе два раза не ездить.
Костя держал сумки и смотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.
– Лид, ты чего? – спросил он.
Я протянула ему конверт.
– Копия заявления, – сказала я. – Развод. Повестку пришлют.
– Лид, а продукты где? – Стас высунулся в окно. – Мать говорит, ты всегда на первую неделю закупаешь.
Я подошла к машине и протянула ему тетрадь в клетку.
– Вот, – сказала я. – Таблетки, врачи, талоны, телефон участковой. Это третья тетрадь. Первые две у матери в серванте, если захочешь почитать с самого начала.
– А ты? – спросил Стас.
– А я в отпуске.
– Лида, а утренние как же? – Свёкор подался вперёд, к щели между сиденьями.
– В тетради, Анатолий Семёнович, – сказала я. – Стас грамотный, прочитает.
Римма Фёдоровна заплакала, тихо, в платок. Мне хотелось открыть дверцу и обнять её, и я не открыла.
– И куда я, по-твоему? – спросил Костя.
– На дачу, – сказала я. – Тебя пустят. Стас разрешил.
Я поднялась домой и закрыла дверь на оба замка. Из окна было видно, как Костя заталкивает сумки в багажник рядом с рассадой, а Стас листает тетрадь, не заглушив мотор.
***
В июле на первом заседании Костя сказал, что разводиться не согласен. Судья дала нам месяц на примирение.
На крыльце суда у него зазвонил телефон. Стас кричал так, что слышно было и мне.
– Ты отца завтра к кардиологу везёшь или нет? Я в Сочи, у Ирки отпуск.
– Я в суде, Стас, – сказал Костя. – Я развожусь.
– Ну так после суда и вези. Ты же там живёшь, тебе ближе.
– А дом чей? – Костя покраснел до ушей. – Твой. Вот и вози.
Я узнала свои слова. Он, кажется, нет.
– Не начинай, – сказал Стас. – Я, между прочим, сиделку нашёл. С проживанием, семьдесят тысяч в месяц. Семьдесят! Лидка бесплатно ездила, а этой за что? Давай пополам.
– Ты таблетницу вверх ногами заполнил, – сказал Костя. – Отец два дня вечерние по утрам пил. Утро сверху, Стас. Тебе же при всех сказали.
– Ну перепутал. Лида там рядом? Дай ей трубку.
Костя протянул мне телефон, не глядя.
– Лид, возьми их к себе хоть на недельку, – сказал Стас уже ласково. – Пока мы в Сочи. Тебе же не трудно.
– У тебя дом, машина и тетрадь, – сказала я. – Справишься.
Я вернула телефон и спустилась с крыльца. За спиной братья ещё долго выясняли, кому завтра везти отца к врачу.
Месяц прошёл, мы не примирились, и в сентябре решение вступило в силу.
В октябре Костя пришёл за остальными вещами. Похудел, загорел, руки в царапинах от смородины.
– Я всё лето там прожил, – сказал он, пока я выносила в прихожую коробки. – Стас два раза приехал. На шашлыки и за яблоками.
– А сиделка?
– Половину ей я плачу, вторую Стас то даёт, то забывает. – Костя сел на пуфик, не разуваясь, и посмотрел на коробки. – Мать её боится, отец гоняет. Ты права была, Лид. Во всём. Я за лето понял, сколько ты на себе везла.
– Куртку не забудь, – сказала я. – Она в коробке сверху.
– Стас дом на продажу выставил, – сказал он, глядя в пол. – Я объявление случайно нашёл, по фотографии нашей веранды. Отец не знает. В мае собирается сезон открывать.
– Значит, в мае узнает.
Он достал из кармана тетрадь в клетку, мятую, с пятном от чая на обложке.
– Перепиши, а? – сказал он. – Я там столько исправлял, что мать уже ничего не разберёт, а я сам путаю.
Я взяла ручку и на обложке, печатными буквами, написала телефон патронажной службы. Тетрадь вернула ему.
Дверь я закрыла, когда уехал лифт. Была суббота, половина десятого утра, и ехать никуда не надо было.
