Арина перестала смеяться на слове «сын». Только что она хохотала громче всех, а тут замолчала посреди фразы, и на отцовской кухне стал слышен щелчок газового котла за перегородкой. Я ещё подумала, что у неё завис телефон.
Минуту назад всё было весело. Арина, моя дочка, сидела у окна, рыжий ёжик стрижки торчал над экраном, и читала нам вслух результат дедова теста, с выражением, с паузами.
– Происхождение, – сказала она. – Дед, держись за стул. Казаков ноль. Сплошь средняя полоса России.
Отец хлопнул широкой ладонью по столу так, что звякнули кружки.
– Напутали! У меня прадед с шашкой ходил!
– Шашку можешь сдать, батя, – хмыкнул Тимур. – Наука против.
Мы смеялись. Арина листнула дальше, и вот тогда её улыбка и пропала.
– Тут родственники, – сказала она и поднесла экран ближе к глазам. – Совпадение: отец – сын. Вениамин, шестьдесят лет, Тверь.
Отец поставил кружку на стол, очень аккуратно, донышком в старый кружок от чая. Посмотрел на окно, потом на свои руки.
– Стеша, – сказал он.
Одно слово. И больше ничего.
Я знала своего отца всю жизнь и ни разу не слышала этого имени. Кто такая Стеша? И почему он произнёс его спокойно, без всякого удивления?
– Дед, – позвала Арина. – Это кто?
Отец не ответил. Он взял со стола кружку, хотел отпить, увидел, что она пустая, и поставил обратно. Тимур перестал улыбаться и сел ровнее.
Тест Арина подарила деду в сентябре, на восьмидесятилетие.
Праздновали у отца, в его деревянном доме у станции, за зелёным забором. Собрались все: я, Тимур с женой и мальчишками, Арина приехала из Москвы. Отец сидел во главе стола, невысокий, широкий, похожий на комод, который не сдвинешь. Он всю жизнь проработал наладчиком на нашей ткацкой фабрике, и руки у него до сих пор такие, что любая вилка в них кажется детской.
А после второй рюмки отец по привычке взялся за прадеда. Мы эту байку слышали на каждом застолье, сколько я себя помню. Прадед Бахарев был казак, ходил с шашкой, лихой был человек. Шашку, правда, никто из нас не видел: она, по словам отца, осталась у какой-то тётки в Ростове.
– Я её ещё с армии всем рассказываю, – говорил отец. – Нет, раньше. С техникума.
Потом он завёл «Ой, то не вечер». Пел отец раскатисто, от души, ни разу не попадая в ноты, и мы привычно подпевали, чтобы его выручить.
Вот тут Арина и вынесла коробку. К ней была приклеена открытка, и отец прочитал её вслух: «Деду на восемьдесят. Проверим, где твоя шашка! Арина».
– Это тест, дед, – объяснила она. – Плюёшь в пробирку, её отправляют в лабораторию, и там скажут, откуда ты родом. Казак ты или нет.
Отец даже обрадовался. Он был уверен в своих казаках больше, чем в прогнозе погоды.
– А сколько плевать-то? – спросил он деловито.
– До чёрточки, дед.
Под общий смех он плюнул в пробирку, Тимур снимал на телефон, а Арина сразу же вписала деда в этот сервис на свою почту и поставила галочку «искать родственников». Тогда никто из нас про эту галочку даже не подумал.
Открытку отец заткнул за раму зеркала в прихожей. Сказал, пусть висит, пока казаки не подтвердятся.
Наутро Арина отправила пробирку. Ответа из лаборатории ждали долго. И вот теперь мы сидели над результатом на той же кухне.
– Развод это, батя, – первым сказал Тимур.
Он встал, и связка ключей на карабине у него на поясе звякнула. Тимур и в воскресенье пришёл в своей синей рабочей куртке газовой службы, с серебристой полосой на спине, он в ней почти живёт.
– Сейчас этот Вениамин напишет: «Папа, вышли денег». Аферист. Я про такое в новостях сто раз видел.
– Тимур, я тридцать лет делаю анализы коровам и курам, – сказала я. – ДНК у меня каждый день на столе. «Отец и сын» лаборатория просто так не пишет.
Я работаю лаборантом на районной ветеринарной станции. Подушечка правого указательного пальца у меня давно плоская и твёрдая, от кнопки дозатора, на которую я жму целыми днями. Когда я думаю, я щёлкаю этим пальцем по большому, будто отмеряю каплю. Вот и тогда щёлкнула.
– Тебе-то что? – Тимур повернулся ко мне. – Ты в своей двушке живёшь. А дом тут.
Он повернулся к отцу.
– Пап, я с весны прошу: оформи дом на меня. Вот, пожалуйста, началось.
Вот тут мне стало за брата стыдно. Отец сидел белый, ему только что сказали, что у него есть сын, а младший думал про дом. Дом у отца хороший, с землёй, у самой станции, а Тимур с женой и двумя пацанами живёт в однушке. Это я понимала. Но разве про это сейчас?
Мама у нас татарка, Флюра, это она назвала меня Шамилёй, в честь своей бабушки. А много лет назад мама уехала в Казань и вышла там замуж второй раз. Я уже работала, а Тимур был школьником и остался с отцом. С тех пор отец живёт один, и Тимур считает, что он здесь главный.
– Сядь, – сказал отец Тимуру. Негромко, но тот сел.
Потом отец заговорил. Рассказывал коротко, глядя в стол.
– Летом, на последнем курсе техникума, совсем мальчишкой, послали меня на практику. На ткацкую фабрику в Калинин, это теперь Тверь. Там Стеша была, ткачиха, из деревни. Гуляли мы с ней по набережной, я ей пел. Осенью меня забрали в армию, в связь. Писал ей в общежитие, а ответа не было. Вернулся, съездил туда один раз. Сказали, уволилась, адреса не оставила. Я решил, забыла.
Он замолчал. Мы тоже молчали. Тимур крутил на пальце карабин.
– Тут ещё письмо, – тихо сказала Арина. – От него. Вчерашнее, в этом же сервисе.
– Читай, – сказал отец.
Арина прочитала:
«Здравствуйте, Гордей Трофимович. Меня зовут Вениамин Гордеевич Ковшов, я живу в Твери. Моя мама Стефанида Ковшова, в молодости она работала на ткацкой фабрике в Калинине, куда к ним приезжали практиканты из Подмосковья. Отчество мне мама дала по вам. А фамилию вашу и откуда вы родом она впервые назвала мне два года назад. Я искал вас в интернете, но вас там нет, и тогда я сдал этот тест. Мне от вас ничего не нужно. Если можно, я бы хотел один раз поговорить».
Внизу был номер телефона.
Арина дочитала и подняла глаза на деда. Губы у неё дрожали.
– Дед, я же не знала. Я пошутить хотела.
– Никто не знал, – сказал отец. – Я сам не знал.
Отец протянул руку, взял у Арины телефон и поднёс его ко рту, как рацию.
– Приём! – гаркнул он.
И тут же сам на себя махнул рукой.
– Тьфу ты. Это ж не звонок. Арина, напиши ему мой номер. Пусть завтра вечером позвонит. Я сегодня ничего не соображаю.
Арина набрала сообщение и показала деду. Отец прочитал его через её плечо и велел дописать в конце: «Гордей Трофимович ждёт». Арина дописала и отправила. Ответ пришёл почти сразу: «Спасибо. Позвоню в семь».
– Он с армии так, – объяснила я Арине, хотя она и сама знала. – Радистом служил.
Тимур встал, громыхнув ключами, и ушёл, не попрощавшись. Отец этого даже не заметил. Он смотрел на номер на экране, и левая бровь у него поднялась выше правой, как всегда, когда он переспрашивает: «Ну?»
***
В понедельник вечером я сидела у отца на кухне. Арина уехала в Москву ещё в воскресенье, а меня отец попросил: «Побудь рядом. Мало ли что».
Я пришла к семи и не узнала отца. Он побрился, надел белую рубашку, которую доставал только на выборы, и причесался мокрой расчёской. На столе стояли две чистые кружки, хотя гость был только в телефоне.
Телефон он положил на стол экраном вверх и смотрел на него, не мигая. Когда тот зазвонил, отец вздрогнул и подвинул его мне.
– Включи, чтоб всем слышно.
Я включила громкую связь.
– Здравствуйте, – сказал низкий мужской голос. – Это Вениамин.
Отец открыл рот и закрыл. Потом откашлялся.
– Ну? Как ты там. Как вы, то есть.
– Нормально. Можно на «ты».
– Можно, – сказал отец. И опять замолчал.
Я сидела и не знала, куда деть руки. Двое немолодых мужчин не могли найти ни одного слова, и мне хотелось подсказать им хоть что-то.
– Маме семьдесят девять, – сказал Вениамин. – Она со мной живёт. Говорить пока не готова. Сказала: «Пусть сначала ты».
– Понятно, – сказал отец. – Понятно.
– Она вам писала. Тебе. В техникум. Письмо вернулось, на конверте было: «Адресат выбыл». Конверт она сохранила.
– А я в общежитие писал, – сказал отец. – Каждую неделю.
Они оба замолчали, и я вдруг поняла, что они в эту минуту думают об одном и том же. Два письма разминулись, и между ними прошла целая жизнь.
– Мне ничего не надо, – сказал Вениамин. – Я сразу говорю. Ни денег, ничего. Я просто хотел знать, какой вы. Какой ты.
– Да какой я, – отец махнул рукой, хотя тот не мог этого видеть. – Обыкновенный.
– Мама говорила, ты всё время пел.
И отец засмеялся. Первый раз за эти два дня.
– Пел. И сейчас пою. Всем уши прожужжал, спроси вон Шамилю. Это дочка моя, она тут рядом.
– Здравствуйте, Шамиля, – сказал голос.
– Здравствуйте, – ответила я. Больше ничего не придумала.
– Приезжай, – вдруг сказал отец. – В субботу. Я печь натоплю.
Пауза была длинная. Отец сжал край стола.
– Приеду, – сказал Вениамин.
Когда разговор кончился, отец ещё долго сидел и смотрел на погасший экран. Потом встал, вышел в сени и вернулся с охапкой дров, хотя печь в тот вечер была не нужна.
– Шамиля, – сказал он, сваливая дрова у печи. – А голос у него на мой похож?
– Пониже, пап. И говорит он тише.
– Это в мать, – сказал отец. – Стеша тоже голос никогда не повышала.
Во вторник я зашла к отцу после работы и застала его за важным делом. Он записывал Вениамину голосовое.
Тут надо объяснить про моего отца и телефон. Смартфон ему пять лет назад подарила Арина. Пароль ставить не стала: «Дед его всё равно забудет». С тех пор отец не набрал в нём ни одной буквы. Пальцы у него толстые, телефон в ладони теряется, словно спичечный коробок, и по экрану он попадает сразу в две буквы. Арина показала ему кнопку с микрофоном, и с тех пор он только говорит.
И каждое его голосовое начинается одинаково: «Приём!» А кончается: «Конец связи». Армейская привычка. Мне он шлёт такие каждый день. «Приём, Шамиля! Хлеба купи, чёрного. Конец связи». Я над этим давно не смеюсь, привыкла.
Записывал он долго. Сначала закашлялся и стёр. Потом забыл сказать про забор и начал заново. Потом спросил меня, говорить ли «вы» или «ты», и я сказала: «Ты, пап. Вы же договорились».
Отец держал телефон у самого рта и говорил, разделяя каждое слово:
– Приём, Веня! Это отец. В субботу жду. От станции иди по правой стороне, там зелёный забор. Печь натоплю. Конец связи.
Он отпустил кнопку и посмотрел на меня.
– Нормально сказал?
– Нормально, пап.
Ответ пришёл через минуту, буквами: «Приеду в субботу первой электричкой».
Отец надел очки и прочитал его, шевеля губами. Потом снял очки и прочитал ещё раз, без них, далеко отставив руку. Я сделала вид, что мою чашку.
Вечером пришёл Тимур.
Он вошёл своим ключом, по обыкновению не разуваясь, плечом вперёд, и сразу к плите, будто это его кухня. Под мышкой у него была синяя пластиковая папка. Он положил её на стол. На первом листе жирными буквами стояло: «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ».
– Батя, я записал тебя в МФЦ, – сказал он. – На пятницу, на десять утра. До субботы оформим, чтоб потом никто не судился. Он приедет, и всё, начнётся: доля, суды, адвокаты.
– Откуда ты про субботу знаешь? – спросила я.
– Батя сказал. Утром звонил мне, хвастался.
Отец кивнул. Он и правда рассказал Тимуру сам.
– Сначала я сына увижу, – сказал отец.
– Сына? – Тимур даже рассмеялся. – У тебя сын я. Я тебе крышу перекрывал, я тебе котёл ставил. А этот приехал на всё готовое.
– Он ещё никуда не приехал, – сказала я. – И про дом не заикался.

– Все так начинают, Шамиля. Сначала чай пить, а потом доля. Ты в своей двушке сидишь, тебе хорошо. А у меня двое пацанов на головах друг у друга спят. Мне куда?
Вот это была правда, и от этого было ещё обиднее. Тимур никогда не врал про свою однушку. Он врал про всё остальное.
– Тимур, – сказала я. – Отец человека ещё в глаза не видел. Дай ему хоть посмотреть на сына, а потом бумаги неси.
– А ты не лезь, – огрызнулся он. – Тебя никто не спрашивал. Ты у нас вечно самая правильная.
Отец посмотрел на нас обоих и потёр лоб ладонью. Он всегда так делал, когда мы в детстве начинали драться за пульт от телевизора.
– После субботы поговорим, – устало сказал отец.
Тимур помолчал. Потом взял папку со стола и сунул под мышку.
– Ладно. В пятницу привезу.
В среду я позвонила отцу с работы. У нас обед в час, но в тот день я задержалась с пробами и позвонила около двух. Хотела спросить, что купить к субботе: всё-таки гость, надо же чем-то кормить.
Трубку взял Тимур.
– Батя в сарае, – сказал он. – Дрова колет, к субботе печь топить. А я котёл смотрю, осень же. Чего хотела?
– Купить что к субботе?
– Сами купим. Не бери в голову.
И положил трубку. Я тогда подумала только одно: надо же, какой Тимур вежливый, когда ему что-то от отца нужно. И пошла ставить следующую пробу. На столе у меня стояли штативы из соседнего птичника, и до вечера мне было не до Тимура. Больше я про этот звонок не вспоминала.
В четверг утром, по дороге на работу, мне пришло голосовое от отца.
«Приём, Шамиля. Веня трубку не берёт. Три раза звонил. Голосом записывать не буду: не берёт, значит, не берёт. Навязываться не стану. Конец связи».
Голос у отца был ровный. Слишком ровный. Я знала этот голос: так он говорил, когда уехала мама.
Весь день на работе я путала пробирки. Почему человек, который во вторник написал «приеду», вдруг передумал? Испугался? Мама его отговорила? Или ему и правда нужно было что-то другое? Я перезапустила одну и ту же пробу два раза, и заведующая спросила, не заболела ли я.
***
Вечером я пошла к отцу. В прихожей было темно, и только открытка Арины белела за рамой зеркала: «Проверим, где твоя шашка!» Я прошла мимо неё на кухню.
Отец сидел за столом, не включив свет. Тимур уже был тут. Он сидел рядом с отцом и говорил с ним мягко, по-доброму, тем тоном, каким уговаривают ребёнка выпить лекарство.
– Я ему вчера сам позвонил, батя. По-мужски. Сказал, что дом на меня оформляется, так решено. И он мне прямо: раз дом не делится, ехать незачем. Вот и всё. Я ж тебе говорил: им только доля нужна.
Я включила свет. Отец сощурился.
– Зачем ты ему звонил? – спросила я.
– Чтоб батю не мучили. Видишь, что с ним?
Я видела. На плите стояла кастрюля с супом, который я сварила ещё во вторник, и крышка была не тронута. Чай в отцовской кружке подёрнулся плёнкой.
Отец долго молчал. У него ходил желвак.
– Раз так, – сказал он наконец. – Завтра едем. Оформляй, Тимур.
Тимур кивнул и положил ладонь отцу на плечо. Отец не стряхнул.
Я села напротив. Мне было обидно за отца так, что хотелось стукнуть кулаком по столу. Но что-то мешало мне поверить Тимуру до конца. Только я не могла понять, что именно.
– Тимур, – сказала я. – А откуда у тебя его номер?
– Из батиного телефона списал. А что такого?
– Ничего.
Я протянула руку к отцовскому телефону, который заряжался на подоконнике.
– Можно, пап?
Отец не поднял головы: делай, мол, что хочешь. Он сидел ссутулившись, широкие плечи опустились, и в первый раз в жизни он показался мне маленьким.
Я открыла его переписку с Вениамином. Там было отцовское голосовое во вторник, а под ним ответ: «Приеду в субботу первой электричкой». И всё. Дальше было пусто. Отец звонил ему в четверг, это было видно по звонкам, а сообщений больше не было.
Я переписала номер Вениамина к себе и положила телефон на место.
А в голове у меня стояли рядом два голоса. Один, из понедельника, низкий и неловкий: «Я просто хотел знать, какой ты». И второй, Тимуров пересказ: «Раз дом не делится, ехать незачем». Это не мог сказать один и тот же человек. Или мог? Разве человек за два дня так меняется?
Тимур поднялся.
– Завтра в девять заеду, батю в МФЦ повезу. Паспорт ему найди, Шамиля, он вечно его прячет.
И тут я сделала то, чего сама от себя не ждала. Я встала, сняла с вешалки его шапку и подала ему.
– Заезжай, – сказала я спокойно. – Я сама его соберу. Паспорт найду.
Тимур взял шапку, посмотрел на меня с удивлением и ушёл довольный. Мне было нужно, чтобы утром он пришёл сюда уверенным. Если бы он что-то заподозрил, то уговорил бы отца ещё ночью, по телефону. Он всегда так делал.
Отцу я ничего не сказала. Не хотела давать надежду, пока сама ничего не знаю.
Дома я позвонила Вениамину. Он не взял: номер был незнакомый. Тогда я написала: «Вениамин, это Шамиля, дочь Гордея Трофимовича. Возьмите трубку, пожалуйста. Это важно».
Я сидела на своей кухне, не снимая куртки, и смотрела на экран. Чайник давно закипел и выключился. Через несколько минут он перезвонил.
– Слушаю, – сказал он. Голос был холодный, совсем не понедельничный.
– Вениамин, извините, что поздно. Что случилось? Отец вам звонит, а вы не берёте.
– А что брать? – сказал он. – Ваш отец мне всё ясно написал. Я понял. Больше не побеспокою.
– Что написал? Подождите. Мой брат Тимур вам звонил?
– Никто мне не звонил.
У меня похолодели руки.
– Вениамин, пришлите мне, пожалуйста, что он вам написал. Очень прошу.
Он помолчал. Потом телефон пискнул.
Это был снимок экрана. Среда, без восьми два. С отцовского номера, буквами, без единой ошибки: «Вениамин, не приезжайте. Я подумал: сын у меня один, дом оформляю на него. Чужие мне не нужны». А ниже ответ Вениамина: «Понял. Больше не побеспокою».
Я смотрела на эти строчки и щёлкала пальцем по большому, раз, другой, третий.
Отец не печатает. Тут не было ни «приёма», ни «конца связи». И отец с понедельника зовёт его только Веней, а здесь стояло «Вениамин», как в анкете.
А в среду около двух отцовский телефон был в руках у Тимура. Я сама звонила, и Тимур взял трубку.
– Вениамин, – сказала я. – Это писал не отец. Это писал Тимур, наш младший брат, с отцовского телефона, пока отец колол в сарае дрова. А у отца в телефоне он и своё сообщение, и ваш ответ стёр. Поэтому отец ничего не видел. Он думает, что вы просто передумали.
В трубке было тихо.
– Посмотрите сами, что он вам прислал во вторник, – сказала я. – И сравните со средой.
– Зачем это вашему брату? – спросил он наконец.
– Дом, – сказала я. – Отцовский дом. Тимур с весны просит, чтобы отец его на него переписал. А тут появились вы. Он испугался, что отец передумает.
– Мне не нужен дом, – сказал Вениамин. – Я же писал.
– Я знаю. А Тимур не поверил.
– Голосовое со вторника у меня осталось, – сказал Вениамин, помолчав. – Я его раз двадцать прослушал.
Мне было стыдно за Тимура так, будто это я сама написала те слова.
– Завтра в десять Тимур везёт отца в МФЦ, – сказала я. – Дарить ему дом. Отец согласился, потому что думает, что вы от него отказались. Приезжайте первой электричкой. Пусть отец сам вам скажет, что он думает.
– Приеду, – сказал Вениамин не сразу. – Но если он сам скажет «не надо», я уеду.
– Не скажет.
Я положила трубку. Спать в ту ночь я так и не легла. Сидела на кухне и думала, звонить ли отцу. Решила не звонить: если Веня передумает, пусть отец хоть этого не узнает. Под утро я умылась холодной водой и пошла на станцию пешком, через переезд.
***
В пятницу утром на платформе был иней. Я стояла у края, сунув руки в карманы, и топталась, чтобы не замёрзнуть. Из тумана подошла первая электричка из Твери.
Народу вышло немного. Я узнала его сразу, хотя никогда не видела. Высокий мужчина в тёмной куртке, с сумкой через плечо. Руки крупные, в мелких светлых крапинках от окалины.
– Сварщик, – сказал он, заметив мой взгляд. – Сорок лет варю.
А потом он чуть поднял левую бровь, и она встала выше правой. Точно так делает отец, когда переспрашивает: «Ну?» Тут у меня все сомнения и кончились, если они ещё оставались.
– Шамиля, – сказала я.
– Веня, – сказал он.
До отцовского дома от станции пять минут. Мы шли молча. Только у переезда Веня спросил:
– Он какой?
Я подумала.
– Громкий. Поёт плохо, но с душой. Обидчивый. И честный, хотя упрямый.
Веня кивнул, будто сверял с чем-то своим. У зелёного забора он остановился и долго смотрел на калитку.
– Пойдёмте, – сказала я. – Он не знает, что вы приехали. Я ему не говорила.
Калитку я открыла сама. Отец вышел на крыльцо в старом свитере, с паспортом в руке, уже готовый ехать. Он посмотрел на меня, потом на Веню, снизу вверх: Веня был выше его на целую голову. Отец ничего не говорил, только смотрел. А потом сказал:
– Приём, Веня.
И голос у него, всегда раскатистый, вдруг стал тихим.
– Приём, – ответил Веня.
На кухне отец сразу кинулся к чайнику, потом к буфету, достал праздничные чашки с золотым ободком, которые мы ставили только на дни рождения. Веня сел на край табуретки, шапку положил на колени. Куртку он так и не снял.
Я положила на стол свой телефон со снимком экрана.
– Пап, прочитай. Это Вене пришло в среду с твоего номера.
Отец надел очки и долго читал, держа телефон у самых глаз. Лицо у него стало тёмным.
– Я буквы не тыкаю, – сказал он. – Я не умею.
Веня кивнул. Ему, кажется, больше ничего и не надо было.
Отец снял очки и положил их на стол.
– Ты прости меня, – сказал он. – Я, дурак, гордый. Надо было записать тебе голосом, спросить. А я обиделся и замолчал.
– А я подумал, что не хочешь ты, – сказал Веня. – Мама так и сказала: «Я же говорила, не езди».
– Как она? – спросил отец.
– Ругается, что я поехал. А сама утром твою песню поставила. Нашла в телефоне и слушала на кухне, пока я собирался.
Ровно в девять загремели ключи. Тимур вошёл бодрый, с той же синей папкой.
– Батя, поехали, а то опоздаем.
И осёкся. Он увидел Веню.
– Это ещё кто?
– Сын, – сказал отец. – Старший. Садись, Тимур.
Тимур не сел.
– Тимур, – сказала я. – Сообщение отправлено в среду, без восьми два. Я звонила отцу в два, и трубку взял ты. Отец в это время колол дрова в сарае.
– Ты мне сказал, что звонил ему, – сказал отец Тимуру. – Что он сказал «раз не делится, ехать незачем».
– Мне никто не звонил, – сказал Веня.
Тимур покраснел до ушей. Он положил папку на стол, потом снова взял.
– Я для тебя старался, батя! Чтоб тебя не облапошили!
– Ты писал от моего имени, – сказал отец. – С моего телефона. Моему сыну.
И тут Тимур сорвался.
– А я тебе не сын? Я с тобой остался, когда мать уехала! Мне пятнадцать лет было! Я тебе суп варил, я тебе крышу крыл! А он всю жизнь где был?
– Не знал, – сказал Веня. – Как и он.
Отец встал. Он был ниже Тимура, но Тимур отступил на шаг.
– В МФЦ не едем, – сказал отец. – Дом мой. В понедельник иду к нотариусу и пишу завещание: на троих, поровну. На тебя, на Шамилю и на Веню. Ты мне тоже сын, Тимур. Только всё одному не будет.
Тимур посмотрел на него, на меня, на Веню. Он бросил папку на стол так, что она проехала до самой печи.
– Подавитесь, – сказал он.
Он вышел. На крыльце прогремели его ключи, потом хлопнула калитка.
Стало тихо. За перегородкой щёлкнул котёл.
– Может, зря я приехал, – сказал Веня. – Из-за меня вы с ним поругались.
– Не из-за тебя, – сказал отец. – Из-за дома. А дом, Веня, это доски. Он сам это поймёт. Не сегодня, так через год.
Веня, когда разувался в прихожей, заметил открытку за зеркалом. Теперь он кивнул в ту сторону.
– А мама мне рассказала, – сказал он. – Практикант этот всё хвастал, что у него прадед казак с шашкой. И пел ей на набережной «Ой, то не вечер». Я по этой песне вас всю жизнь и представлял. Тебя, то есть.
Отец посмотрел на него и вдруг захохотал. Хохотал до слёз, и утирал глаза рукавом свитера, и не мог остановиться.
– Шамиля! – сказал он. – Напиши Арине: казаки нашлись!
Я достала телефон и написала дочери: «Твой тест нашёл деду сына. Сидит у нас на кухне, пьёт чай». Арина ответила через минуту: одни восклицательные знаки, целая строчка.
Отец отдышался и посмотрел на Веню, который сидел у стола, не сняв куртки.
– Шамиля, печь затопи. Человек с электрички, замёрз.
Он кивнул на синюю папку.
– А это в печку.
Веня привстал помочь, но отец усадил его обратно.
– Сиди. Она у нас печь лучше всех топит. Ещё с девчонок.
Я открыла дверцу печи. Дрова, наколотые в среду, лежали у стены, сухие, ровные. Я положила на колосник бересту и щепки, сверху два полена. Потом открыла папку Тимура и достала листы, на первом жирно стояло «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ».
Я сложила листы вдвое, подсунула под поленья, чиркнула спичкой и сожгла.


















