Тамара Павловна открыла дверь. Увидела у Иры в руках два пакета с пластиковыми контейнерами и в сторону не отошла.
— Это что такое?
— Здравствуйте, Тамара Павловна. С днём рождения.
— Я тебя спрашиваю, что это. Уже без двадцати час, люди придут к трём. У меня ни одного салата, холодец не варился, гусь в морозилке лежит, об него гвозди забивать можно. Ты где была?
Ира перехватила оба пакета одной рукой, другой придержала дверь и всё-таки прошла внутрь. В прихожей пахло лаком для волос: с утра свекровь ходила в парикмахерскую на углу, и укладка у неё была высокая, праздничная, как на открытке. Над обувницей висела фотография в рамке с семидесятипятилетия. Четырнадцать человек на диване и вокруг дивана, посередине именинница в бордовом платье, сбоку Гена щурится от вспышки. Иры там не было. Её тогда позвали, а она как раз вынимала гуся из духовки.
— Дома была, — сказала Ира. — Спала.
Свекровь так и осталась стоять с открытым ртом.
Двадцать девять лет Ира приезжала сюда накануне. Когда был жив свёкор, праздников в году набиралось штук пять: его день рождения, её, Ларисин, Генин, ещё Девятое мая с его фронтовыми рассказами про отца. Свёкра не стало восемь лет назад, и главным днём осталось пятнадцатое сентября. Правило держалось всё то же: собираемся у мамы, а раз вы живёте ближе всех, ты едешь первой. От Иры с Геной до Свободы две остановки на троллейбусе, пешком минут двадцать. Лариса в Москве, Виктор в Рыбинске. Кому же ещё, в самом деле.
На холодильнике под магнитом «Анапа-2011» висел листок в клетку, исписанный круглым учительским почерком Тамары Павловны. Тридцать восемь лет она вела русский язык в сто шестнадцатой школе, и буквы у неё до сих пор стояли ровно, как первоклашки на линейке.
«Холодец — варить накануне!!! Оливье — большой таз. Шуба — два блюда. Гусь с яблоками. Картофель по-деревенски. Нарезка мясная, нарезка сырная. Рулетики из баклажанов. Торт — “Наполеон”, как всегда. Ира — к 18:00 четырнадцатого».
Каждый год одно и то же, менялась только дата внизу. Ира как-то пошутила, что свекрови пора распечатать это на принтере. Тамара Павловна тогда поджала губы и неделю разговаривала с ней через Гену.
Ира поставила пакеты на стол и принялась выкладывать контейнеры. Оливье, шуба, два пластиковых подноса с нарезкой, рулетики, курица по-французски на два противня, в фольге. В отдельной коробке «Наполеон» из кулинарии возле рынка.
— Горячее разогрею к трём, — сказала она. — Двадцать две тысячи четыреста. На пятнадцать человек как раз хватит.
— Магазинное, — сказала Тамара Павловна. Не спросила, а приговор вынесла. — На мой юбилей. Мне восемьдесят лет, Ира. Восемьдесят. Лариса приедет, что она скажет?
— Спасибо скажет, я надеюсь.
— Здрасьте, приехали. Спасибо она скажет. Она со стыда сгорит. У меня Зина будет, у меня Раиса Фёдоровна будет, она свой юбилей в ресторане отмечала, у неё там горячее на тарелках подавали. А я ей что поставлю? Коробочки?
— Переложу в ваши салатники. Никто не заметит.
— Холодец кто будет делать?
— Холодца не будет.
— Как это не будет? Виктор без холодца за стол не сядет.
— Сядет, никуда не денется.
Тамара Павловна развернулась, прошла в комнату и тяжело опустилась в кресло. Оттуда было слышно, как она набирает номер на домашнем телефоне, крутит диск. Телефон у неё стоял ещё с советских времён, мобильным она пользовалась только ради фотографий внуков.
— Гена, — сказала она в трубку. — Ты где? Иди сюда быстро. Тут твоя жена устроила.
На крючке у кухонной двери висел Ирин фартук, синий с лимонами. Купила его на рынке, когда Костя ещё в сад ходил. Двадцать с лишним лет фартук висел здесь, на этом крючке, и никогда не уезжал с Урицкого на Свободы и обратно, потому что у Иры дома был другой. Этот был служебный.
Ира посмотрела на него и надевать не стала.
Гена пришёл с двумя складными стульями, которые взял у соседки. За ним в дверь боком протиснулась сама соседка, Раиса Фёдоровна, в люрексе, и поставила на тумбочку банку маринованных опят.
— Томочка, это к столу. Ой, а чего у вас тихо так? Я думала, тут уже дым коромыслом.
— Дым будет, — сказала Тамара Павловна из кресла. — Погоди.
Утром Ира с Геной почти не разговаривали. Он спросил: «Ты едешь или как?» Она ответила: «К двенадцати». Он хлопнул дверью и уехал за стульями, хотя стулья стояли в соседнем подъезде и ехать за ними было некуда.
Он зашёл на кухню и увидел контейнеры.
— Ир, ну давай по-человечески.
— А это как?
— Ну ты знаешь как.
— Я знаю как — это с шести вечера до двух ночи. Гусь, холодец, таз оливье. Утром встать в семь, дорезать, накрыть, а в три стоять в фартуке, пока все фотографируются.
Гена оглянулся на коридор и сказал тише:
— Ты из-за того?
— Из-за того.
— Ир. Я же просил. Не сегодня. Человеку восемьдесят лет.
— Я помню, сколько ей лет. Я ей на семьдесят пять гуся доставала.
Из комнаты раздалось:
— Гена, о чём вы там шепчетесь?
— Ни о чём, мам. Про стулья.
«Тем» была вкладка в Ирином телефоне, которую она за неделю открывала раз двадцать. Уже не читала, просто смотрела на одну фотографию, пятую по счёту. Ванная с бежевой плиткой под мрамор, с полотенцесушителем лесенкой и стеклянной полочкой над раковиной. Полочку Ира вешала сама, потому что мастер забыл, а Гена был на смене.
Про объявление она узнала случайно. У бухгалтера Оксаны, с которой они вместе сидели в управляющей компании, дочь искала квартиру в центре, и Оксана в обед листала «Циан» и показывала всем подряд: смотрите, какая сталинка на Свободы, три комнаты, семьдесят один метр, а ванная как с картинки, вот бы нам. Ира взглянула из вежливости. Потом взяла у Оксаны телефон и увеличила фото.
На третьей фотографии в большой комнате стоял сервант Тамары Павловны. С хрустальной ладьёй на верхней полке.
Восемь миллионов четыреста тысяч. «Собственник. Свежий ремонт санузла. Документы готовы».
Два года назад свекровь поскользнулась в старой чугунной ванне и неделю ходила с синим боком. Позвонила Гене и сказала, что следующий раз может и не встать. Гена тогда зарабатывал на заводе тысяч шестьдесят, из них сорок уходило на кредит за машину. Ира сняла с вклада, который остался после мамы, двести восемьдесят тысяч. Плитку выбирала два выходных подряд в «Лемана ПРО», торговалась с мастером, возила свекровь к себе мыться, пока шёл ремонт. Лариса тогда прислала из Москвы пять тысяч переводом и подписала: «На мелочи».
Про дарственную Ира узнала в тот же вечер, когда показала объявление Гене. Он позвонил сестре. Лариса ответила легко, даже удивилась: так мама же год назад оформила квартиру на Дениса, а что такого? Внук, единственный, ему в Москве жильё надо. А объявление — это Денис просто цену прощупывает, мама в курсе.
— Мама в курсе, — повторил Гена, положив трубку. — Значит, её дело.
— Её дело, — сказала Ира. — На мои двести восемьдесят.
— Ир, это её квартира.
— Уже не её.
Больше они об этом не говорили. Гена ходил вокруг Иры кругами, как вокруг кастрюли, которая вот-вот убежит. А в пятницу Ира позвонила на бесплатную юридическую консультацию, и молодой голос ей объяснил: дарение назад не повернёшь, если даритель подписал сам, в здравом уме, и никто его не обманывал. Про ремонт тоже сказал: деньги на чужое жильё — это ваш подарок, если расписки нет. Расписки не было. Кто же с мамой мужа пишет расписки.
К трём все собрались. Виктор с Ниной приехали из Рыбинска на своей «Ладе». Следом их дочь Юля с мужем Сашей и трёхлетним Тимошей, который с порога полез под стол. Приковыляла сестра Тамары Павловны, тётя Зина, с тростью и в новом платке. Её сын Павлик привёз коробку конфет «Коркунов» и сразу пошёл курить на лестницу, но передумал и вернулся, потому что Тамара Павловна крикнула ему вслед: «Даже не думай». Последними, без десяти три, подъехали москвичи: Лариса в белом брючном костюме, её муж Олег, Денис и его девушка Вика, худенькая, в очках, с огромным букетом хризантем.
Лариса обняла мать, чмокнула воздух возле Ириной щеки и заглянула на кухню.
— Ой, а чего, всё покупное? Короче, правильно. У нас в Москве все так делают, никто себя у плиты не гробит. Мам, ты чего губы надула?
— Ничего я не надула.
— Надула-надула. Короче, девочки, давайте за стол, я с дороги умираю.
Нина молча вынула из сумки трёхлитровую банку, обёрнутую полотенцем, и поставила на стол.
— Холодец. На всякий случай.
Ира посмотрела на неё. Нина пожала плечами, одними глазами сказала «ну а как» и пошла мыть руки.
Салаты Ира переложила в хрустальные салатники, курицу выложила на большие блюда с золотой каёмкой, «Наполеон» переставила на свекровино стеклянное блюдо на ножке. Тётя Зина потыкала вилкой рулетик и сказала:
— Как говорится, «икра заморская, баклажанная». Томка, не переживай, съедят.
— Я не переживаю, — ответила Тамара Павловна и положила себе только холодца и хлеба. Салатов демонстративно не тронула.
Первым говорил Виктор. Коротко, как всегда: мама, здоровья тебе, ты у нас молодец, держись. Потом Лариса минут пять рассказывала, как мамочка всю жизнь положила на детей, как ходила в одном пальто десять лет, чтобы Ларисе купить пианино. Тамара Павловна промокала глаза салфеткой. Пианино, кстати, стояло в маленькой комнате, накрытое вязаной скатертью. Лариса на нём не играла с восьмого класса.
Потом встал Денис. Высокий, в модной мятой рубашке, с телефоном в руке — он его так и не выпустил за весь вечер.
— Ба, за тебя. Ты у нас самая мудрая. Ты всё правильно решила, я тебе по гроб жизни.
Лариса под столом пнула его в ногу. Ира увидела, потому что сидела напротив, с краю, у самой кухонной двери, где сидела всегда. Отсюда удобнее вставать.
— Что решила? — спросила тётя Зина.
— Ну как, — Денис сел. — Вообще. По жизни.
— А-а, — сказала тётя Зина. — «По жизни». Как в кино. Ну ладно.
Ира ушла на кухню за вторым противнем. Вика пошла следом, сказала, что поможет, и встала у стола, не зная, куда девать руки.
— Давайте я тарелки грязные сложу.
— Складывай. Вон туда, в раковину.
Вика складывала аккуратно, по размеру, как в хорошей семье учат. Потом сказала, не оборачиваясь:
— А вы уже решили, в какой комнате Тамара Павловна будет жить? Денис говорил, у вас двушка и маленькая комната свободная, там раньше ваш сын жил. Удобно, что поликлиника рядом. Она же на Урицкого, да?
Ира держала противень в прихватках. Курица шипела.
— Кто тебе сказал?
— Ну. Все говорили. — Вика обернулась, и по лицу было видно, что она уже поняла, что сказала лишнее, только не поняла, насколько. — Лариса говорила, что Геннадий согласен. Что это давно обсуждено. Ой. А вы не знали?
Ира поставила противень на плиту. Выключила газ. Сняла прихватки, положила их рядом, одну на другую.
— Нет, Вика. Не знала.
— Извините. Я думала…
— Ничего. Иди за стол, отнеси вот хлеб.
Вика взяла хлебницу и ушла, почти выбежала. Ира постояла у плиты. Потом взяла со стула свою сумку, достала телефон, открыла ту самую вкладку. Вернулась в комнату с противнем в одной руке и телефоном в другой.
Поставила курицу на стол. Садиться не стала.
— Тамара Павловна. А когда вы ко мне переезжаете?
Разговоры за столом не оборвались сразу, а затихли друг за другом, как свет гаснет по этажам. Последним замолчал Павлик, он рассказывал Олегу про резину на зиму.
— Ира, — сказал Гена.
— Я не у тебя спросила.
Тамара Павловна отложила вилку. Сложила руки на скатерти. Так она, наверное, когда-то стояла у доски перед седьмым «Б».
— Я переезжаю к сыну.
— Ваш сын живёт в моей квартире. Мне её мама оставила по наследству. Три года я её там выхаживала, пока она не ушла. А свою вы подарили Денису.
— Это не твоё дело, кому я что подарила.
— Не моё. Только ванную в Денисовой квартире я делала. За двести восемьдесят тысяч.
Ира положила телефон на скатерть, между шубой и холодцом, экраном вверх. Бежевая плитка, полотенцесушитель, стеклянная полочка.
— «Свежий ремонт санузла». Восемь миллионов четыреста.
Раиса Фёдоровна потянулась посмотреть и надела очки.
— Ой, Томочка, это ж твоя ванна.
— Тётя Ира, — Денис развёл руками, телефон так и не выпустил. — Ну вы чего. Это моя квартира. Бабушка подарила, всё законно, Росреестр, выписка, всё как положено. Мне ипотеку дают, только если первый взнос нормальный. Я что, должен был до сорока лет по съёмным мотаться?
— Короче, — вступила Лариса. — Ира, давай ты не будешь сейчас. Мама сама решила. Никто её не заставлял. У неё два сына, между прочим, и один в двух остановках живёт. Нормально пожилому человеку жить с детьми. Во всём мире так.

— Во всём мире, — сказала Ира. — А у тебя в Москве какая квартира, Лариса?
— При чём тут моя квартира?
— Однушка в ипотеке. Я помню, вы на новоселье звали.
Лариса открыла рот и закрыла.
— Гена, — сказала Ира, не глядя на мужа. — Ты знал?
Гена вытер губы салфеткой. Сложил её вчетверо.
— Мама говорила. Весной ещё. Что, может, поживёт у нас немного, если что. Я думал, потом с тобой поговорю. Когда время будет.
— Весной. А сейчас сентябрь.
— Ир, ну не было подходящего момента.
— А прописать её у меня ты тоже собирался потом обсудить?
— При чём тут прописка?
— При том, что покупатели с прописанной бабушкой квартиру не берут. Её выписать надо, а для этого надо куда-то прописать. Правильно, Денис?
Денис посмотрел на мать. Мать смотрела в тарелку.
— Ну да, — сказал он. — Покупатель без выписки не выходит на сделку. Там сделка двадцатого октября, всё по графику.
Тамара Павловна подняла голову.
— Какого октября?
— Ба, двадцатого.
— Ты говорил — весной. Ты мне говорил, весной, как потеплеет, спокойно, без спешки.
— Ба, ну нормальный покупатель нашёлся. Семья с ребёнком, у них одобрение по ипотеке горит. Такие ждать не будут. Я задаток взял.
— Какой задаток?
— Сто пятьдесят тысяч. Ба, это нормальная практика.
— А если я не выпишусь?
Денис усмехнулся, но как-то неуверенно, одной стороной рта.
— Тогда мне двойной задаток возвращать. Триста. Ба, ну ты же не будешь.
На кухне хлопнула дверца холодильника. Это Тимоша добрался до «Наполеона». Юля кинулась туда, Саша за ней.
Тамара Павловна медленно повернулась к дочери.
— Лариса. А я к тебе могу? На время.
— Мам. — Лариса поправила лацкан. — Ну куда ко мне. Сама говоришь, однушка. Олег из дома работает, у него созвоны. Тебе у Гены лучше, там поликлиника, там всё своё.
— Можно же в пансионат, — сказала Вика и тут же покраснела до ушей. — Мы с Денисом смотрели, в Подмосковье есть хорошие. Там уход, врачи, питание пятиразовое. От семидесяти тысяч в месяц. Если Ирина против, то…
Она замолчала, потому что Денис взял её за локоть.
Тамара Павловна смотрела на внука. Долго. Денис уткнулся в телефон.
— Вы смотрели, — сказала она. — Пансионат. Мне.
— Ба, это на крайний случай. Просто вариант.
Тётя Зина постучала тростью об пол.
— «Какая гадость эта ваша заливная рыба», — сказала она. — Лариска, это ты своего так воспитала?
— Тётя Зина, не лезьте.
— А я и не лезу. Я сижу, ем магазинный рулетик. Вкусный, между прочим.
И тут Тамара Павловна повернулась к Ире. Лицо у неё стало жёстким и собранным, как будто она наконец нашла, на ком выместить. Нашла ту, кого можно.
— Это ты всё. Это ты начала. Двадцать девять лет в моём доме, и ни разу рта не открывала, а тут на тебе. При людях. На моём юбилее. Ты кто такая, чтобы меня спрашивать, куда я перееду? Тебя никто и не спрашивает. Невестка — это не родня, это приложение к сыну. Куда Гена, туда и ты. Скажет Гена — мама живёт у нас, значит, будет жить.
Раиса Фёдоровна сняла очки.
Нина положила ложку.
Гена сказал:
— Мам.
И всё. Больше ничего не сказал.
Ира кивнула, как будто ей продиктовали адрес.
— Хорошо. Тогда приложение пошло домой.
Тамара Павловна махнула рукой в сторону прихожей, на рамку над обувницей.
— Иди. Вон, семья у меня. Все на месте. Пятнадцать лет эта фотография висит, и ещё пятнадцать провисит.
— Пять лет, — сказала Ира. — Её пять лет назад сделали, на семьдесят пять. Вы меня тогда позвали, а я гуся вынимала. Вы сказали: снимайте, Ира потом. Потом не было.
Она прошла на кухню. Юля оттирала с Тимошиного лица крем, Саша выковыривал из «Наполеона» пальчиковую ямку ножом, чтобы было незаметно. Ира сняла с крючка синий фартук с лимонами, сложила вдвое, потом ещё вдвое и сунула в сумку. Прихватки оставила. Свекровины.
В прихожей Гена поймал её за рукав.
— Ир, ну ты куда. Мама же. Ну восемьдесят лет, ну сказала сгоряча.
— Гена, она не сгоряча. Она двадцать девять лет так думала. Просто сегодня вслух.
— И что мне теперь делать?
— Не знаю. Ты весной знал, что делать. Вот и делай.
Она обулась и вышла. На лестнице стоял Павлик и всё-таки курил в кулак, в форточку между этажами. Он посторонился и сказал ей вслед:
— Тёть Ир, курица классная была.
Дома Ира сняла туфли, поставила сумку на стул в коридоре и долго стояла в ванной под душем. Ванная у неё была старая, с голубой плиткой ещё маминых времён, одна плитка над краном отбита. Всё собиралась поменять. Деньги отложены были, как раз на плитку. Двести восемьдесят тысяч.
В восемь позвонила Нина.
— Ир, ты как?
— Нормально. Ты где?
— Едем. Витя за рулём, молчит. Я тебе рассказать хотела, пока не забыла.
— Рассказывай.
— Короче, как ты ушла, Лариса с Денисом минут через двадцать собрались. Сказали, пробки на выезде. Денис бабушке у двери говорит: ба, задаток я вернуть не могу, у меня его нет, я его уже на бронь квартиры внёс. Ты, говорит, пожалуйста, не подставляй меня. Тамара как сидела, так и сидит. Раиса Фёдоровна ей давление мерила своим аппаратом, который с собой носит. Зина ругалась на Лариску так, что Тимошу уводили.
— А Гена?
— Гена остался. Посуду мыл. Витя с ним на кухне стоял, о чём-то говорили. Витя сказал, к нам маму взять не можем, у меня отец лежачий в маленькой комнате, сама знаешь. Гена кивал.
— Понятно.
— Ир. Тамара теперь говорит, что это ты всё подстроила. Что ты Дениса настроила, объявление это нашла специально, чтобы опозорить. Раисе так и сказала.
— Пусть говорит.
Нина помолчала. В трубке гудела трасса, кто-то обгонял.
— Я двадцать лет холодец вожу, — сказала она. — Каждый год. Три литра, на всякий случай. Потому что знаю, что будет, если не привезу. Я бы так не смогла, как ты. Честно.
— Нин, я тоже не могла. Двадцать девять лет не могла.
— Ну вот. А сегодня смогла. Ладно, Витя на меня косится. Держись там.
Гена пришёл без двадцати двенадцать. Разулся, прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана, выпил. Сел.
— Мама плачет.
— Я поняла.
— Денис трубку не берёт. Лариса написала, что у Дениса стресс и чтобы мы его не дёргали. Представляешь? У Дениса стресс.
— Представляю.
— Ир, она может не выписываться. Тогда он ей ничего не сделает, ну придётся ему триста тысяч вернуть, сам виноват. Только он потом в суд подаст, чтобы её выписать, Витя узнавал. Она ему никто по закону, не член семьи. Выпишут через суд. Месяца через три, через четыре. И куда её?
— Гена, я не знаю, куда её.
— Ир, она старая.
— Я знаю, сколько ей лет. Я ей восемьдесят раз оливье нарезала. Ну, двадцать девять.
— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? Чтобы я мать на улице бросил? В пансионат её сдал, как Денис?
— Я хочу, чтобы ты меня спросил. Весной.
Гена потёр лицо ладонями. На столе лежала квитанция за свет, он её машинально разгладил.
— Хорошо. Спрашиваю. Сейчас. Ир, можно маме пожить у нас? Временно. Пока не решим что-нибудь.
— Нет.
— Совсем нет?
— Совсем. И прописки не будет. Это мамина квартира, Гена. Моей мамы. Она последние три года в той маленькой комнате лежала, я к ней по ночам вставала. А твоя мама сюда за это время ни разу не зашла. Сказала, что не любит, как тут пахнет.
— Она не так сказала.
— Она сказала: «У вас там больницей пахнет, я не пойду». Я помню дословно.
Гена долго молчал. Потом встал, ушёл в комнату, и Ира услышала, как вжикает молния на спортивной сумке. Он вышел со спортивной сумкой, в которой обычно возил вещи в баню по субботам. Сверху торчал зарядный провод.
— Я пока у мамы поживу. Ей одной сейчас нельзя.
— Понятно.
— Ир. Я не ухожу. Ты не думай. Я просто. Ну пока.
— Я поняла, Гена.
— Я завтра позвоню.
Хлопнула входная дверь, потом лифт загудел и поехал вниз.
Ира посидела на кухне. На плите осталась лужица чая, Гена утром налил через край и не вытер. Уже засохла, по краям стала коричневой.
Она вышла в коридор, достала из сумки синий фартук с лимонами. От него пахло свекровиной кухней: жареным луком, хозяйственным мылом, немного лаком для волос. Одна завязка была пришита заново, это Ира пришивала лет семь назад, другими нитками, чёрными.
Она взяла из ящика ножницы. Отрезала завязки. Разрезала фартук пополам, потом каждую половину ещё раз, получилось четыре куска. Три сложила стопкой и убрала под раковину, к тряпкам.
Четвёртый намочила под краном, отжала и стала оттирать с плиты засохший чай. Тёрла долго, пока не отошло. Сполоснула тряпку, повесила её на кран сушиться и выключила на кухне свет.


















