«Шикуете?» — заявила золовка на моём юбилее. Но краснеть пришлось ей.

— Шикуете? — заявила золовка на моём юбилее, остановившись на пороге банкетного зала и оглядев накрытые столы с таким прищуром, словно проводила внезапную ревизию в отделе уценки.

Я как раз поправляла в хрустальной вазе букет белых пионов, подаренный коллегами из отделения, и на секунду замерла с ножницами в руках. В зале уже собрались почти все приглашённые: моя заведующая Ольга Сергеевна, двое участковых терапевтов, с которыми мы бок о бок тянули нелёгкую лямку в городской поликлинике, старые университетские друзья и мой муж Аркадий. В углу негромко настраивал скрипку приглашённый музыкант, пахло свежей выпечкой, лимоном и пряными закусками.

Жанна вошла так, будто явилась не на семейный праздник, а на судебное заседание по делу о незаконном обогащении. Следом за ней, поджав сухие губы и держась с достоинством отставной императрицы, прошествовала свекровь Раиса Михайловна, а замыкал процессию незнакомый мне импозантный мужчина лет сорока восьми в безупречно отглаженном тёмно-сером костюме.

— На зарплату участкового терапевта такие поляны не накрывают, — продолжала вещать Жанна на весь зал, даже не подумав поздороваться. Голос у неё был звонкий, пронзительный, натренированный годами работы в торговом зале супермаркета, где приходится перекрикивать гул холодильных витрин и объявления об акциях на гречку. — Это ж сколько несчастных старушек надо в платные центры перенаправить, Вика, чтобы на красную икру и живую музыку хватило? Совесть-то не жмёт?

Несколько гостей неловко кашлянули. Ольга Сергеевна медленно поставила бокал с минеральной водой на скатерть и с профессиональным интересом уставилась на мою золовку, словно прикидывала, к какому именно специалисту её лучше направить — к неврологу или сразу на курс успокоительных сборов.

Я положила ножницы на салфетку, улыбнулась самой мягкой, врачебной улыбкой — той самой, которой обычно встречают пациентов, убеждённых, что у них одновременно чума, подагра и сглаз, — и шагнула навстречу гостям.

— Здравствуй, Жанна, — сказала я ровно и приветливо. — Проходи, не стой в дверях, а то сквозняком всю твою заботу о пенсионерах сдует. И здравствуйте, Раиса Михайловна, рада вас видеть.

— Здравствуй, Виктория, — сухо кивнула свекровь, бросив быстрый, оценивающий взгляд на сервировку стола. — Пышно вы, конечно, развернулись. Я думала, посидим по-семейному, скромно, а тут целый дворец бракосочетаний.

— Так ведь и повод не каждый год случается, мама, — спокойно вмешался Аркадий, подходя к нам и пожимая руку незнакомцу в сером костюме. — Двадцать пять лет с того дня, как Вика первый раз белый халат надела. Серебряный юбилей в профессии. А вы, простите, не представились?

Жанна мгновенно преобразилась. Её лицо, только что напоминавшее кислый лимон, вдруг расплылось в приторной, почти медовой улыбке. Она взяла спутника под локоть, прижалась к нему плечом и торжественно объявила:

— Знакомьтесь, это Вадим Игоревич! Владелец логистической компании, человек серьёзный, в культурном обществе вращается. Я решила, что ему будет любопытно посмотреть, как нынче живёт наша бесплатная медицина. Садитесь, Вадим Игоревич, не стесняйтесь — раз уж нас сюда позвали, надо хоть поглядеть, куда уходят налоги честных предпринимателей!

Вадим Игоревич слегка смутился, поправил манжету сорочки и вежливо, с лёгким поклоном протянул мне коробку бельгийского шоколада и строгий букет кремовых роз:

— Прошу прощения за внезапность, Виктория. Жанна сказала, что вы будете рады дополнительному гостю. Поздравляю вас с такой красивой датой. Врач — профессия благородная.

— Благодарю вас, Вадим Игоревич, — ответила я, принимая цветы. — На хорошего человека у нас всегда найдётся и место за столом, и лишний прибор. Официант, будьте добры, поставьте ещё один стул рядом с Жанной Николаевной.

Золовка явно рассчитывала, что я вспыхну, начну оправдываться, доказывать, что ни копейки у старушек не вымогала, или, на худой конец, устрою скандал из-за незваного кавалера. Но я знала Жанну как облупленную: любые оправдания она воспринимала как признание вины, а любой спор превращала в базар, где у неё, как у человека с многолетней закалкой у прилавка, было неоспоримое преимущество в громкости голосовых связок.

Поэтому я решила не спорить. Я решила просто наблюдать. Тем более что вечер только начинался, а люди вроде Жанны редко умеют вовремя остановиться, когда им кажется, что публика уже у их ног.

Первые полчаса за столом прошли удивительно мирно, если не считать того, что золовка вела себя как строгий ресторанный критик, которому забыли заплатить за положительный отзыв. Она демонстративно обнюхала кусок заливного судака, прежде чем положить его на тарелку, громко шепнула Вадиму Игоревичу, что майонез в салате «явно с пальмовым маслом, я такие составы с закрытыми глазами определяю», и дважды спросила у официанта, действительно ли минеральная вода в стеклянных бутылках не налита из-под крана.

Вадим Игоревич слушал её с вежливой, чуть напряжённой полуулыбкой человека, который пригласил даму в приличное место, а та вдруг принялась ковырять вилкой скатерть, проверяя плотность нити.

Когда настало время поздравлений, слово взяла наша заведующая Ольга Сергеевна. Она сказала несколько тёплых, искренних слов о том, скольких людей я вытащила из тяжёлых болезней за четверть века, и от всего коллектива вручила мне акварельный пейзаж нашего старого городского парка и сертификат в книжный магазин. Затем Аркадий достал из кармана бархатный футляр и приколол мне на лацкан жакета изящную серебряную брошь в виде старинного часового балансира — тончайшую работу, которую он сам собирал вечерами в своей мастерской.

Жанна смотрела на эти подарки с таким презрительным снисхождением, словно ей показали детские поделки из шишек и желудей. Как только аплодисменты стихли, она поднялась со своего места, поправила пышную причёску и обвела гостей торжествующим взглядом.

— Ну что ж, раз уж все высказались, теперь моя очередь, — громко произнесла золовка, наклоняясь за спинку стула и вытаскивая оттуда внушительную картонную коробку, перевязанную кривоватой золотистой лентой. — Мы с Вадимом Игоревичем люди простые, по ресторанам не шикуем, пыль в глаза никому не пускаем. Но на родню я никогда не скупилась. Вика, ты всё-таки жена моего брата, и мне больно смотреть, что у вас дома даже приличной посуды нет — всё какие-то разномастные кружки из сетевого магазина. Поэтому я решила подарить тебе вещь настоящую, статусную. Императорский фарфор ручной росписи, лимитированная серия! Я, между прочим, ползарплаты за этот сервиз отдала, через знакомых антикваров доставала!

С этими словами Жанна с победным видом водрузила коробку прямо передо мной, косясь на Вадима Игоревича в ожидании восхищённого вздоха. Тот вежливо кивнул, хотя в глазах его мелькнуло лёгкое недоумение: антикварная коробка подозрительно напоминала упаковку из хозяйственного гипермаркета, с угла которой кто-то в спешке содрал жёлтый ценник со штрихкодом.

Но главный удар последовал оттуда, откуда золовка его совсем не ждала.

Раиса Михайловна, сидевшая по правую руку от дочери, при словах «императорский фарфор» заметно оживилась. Всё-таки сорок лет жизни свекровь отдала работе контролёром качества на нашем фарфоровом заводе, и профессиональная хватка у неё была покрепче, чем у таможенной овчарки.

— Дай-ка поглядеть, Жанна, — деловито сказала Раиса Михайловна, водружая на нос очки в тонкой роговой оправе и придвигая к себе коробку. — Люблю я хорошую работу. Что за серия?

— Да не трогай ты, мама, испачкаешь ещё, — дёрнулась вдруг золовка, но было поздно.

Свекровь привычным, отточенным до автоматизма движением извлекла из коробки чашку, подняла её на свет люстры, легонько щёлкнула ногтем по краю и перевернула донышком вверх. За столом повисла пауза. Скрипач в углу как раз закончил пьесу, и в наступившей тишине голос Раисы Михайловны прозвучал с чёткостью заводского громкоговорителя:

— Жанна, ты где этот срам взяла?!

Золовка моргнула и выдавила нервный смешок:

— Мам, ну ты чего… Антиквариат же…

— Какой антиквариат?! — возмутилась Раиса Михайловна, искренне оскорблённая в лучших профессиональных чувствах. — Ты кому рассказываешь, я сорок лет в ОТК отработала! Во-первых, это не костяной фарфор, а дешёвый фаянс, он даже не звенит, стучит как цветочный горшок! Во-вторых, посмотри на ободок — подтёк глазури толщиной в миллиметр, чистый брак третьего сорта! А клеймо на дне вообще криво шлёпнули, у нас за такое всю смену премии лишали! Красная цена этой коробке — триста рублей на распродаже в конце квартала! Зачем же ты при людях такое враньё городишь?!

Надо было видеть в этот миг лицо Жанны. Она начала стремительно менять оттенки — от бледно-розового до густого цвета варёной свёклы. Несколько моих коллег поспешно уткнулись в салфетки, плечи Ольги Сергеевны подозрительно задрожали, а Вадим Игоревич так резко потянулся за стаканом воды, что едва не опрокинул солонку.

— Мама, ты просто… в современных технологиях не разбираешься! — прошипела Жанна, выхватывая чашку из рук свекрови и запихивая её обратно в коробку. — Это… авторская стилизация под старину! Сейчас так модно!

— Модно с подтёками глазури пить? — фыркнула Раиса Михайловна и сердито поджала губы. — Не позорь меня, Жанна. Уж в чём, а в черепках я получше твоего понимаю.

Я сдержала улыбку и мягко перевела разговор на горячее, чтобы дать свекрови остыть. Но по тому, как злобно сверкали глаза Жанны, я поняла: унижения она не простит. Ей срочно требовалось отыграться — восстановить своё величие перед Вадимом Игоревичем и непременно уколоть меня побольнее.

Шанс, как ей показалось, представился минут через двадцать.

Сначала Жанна подозвала официанта и, не понижая голоса, потребовала принести ей отдельное меню бара и кухни. Изучив страницы с видом скучающей герцогини, она ткнула пальцем в две позиции и громко распорядилась:

— Мне, пожалуйста, два бокала армянского коньяка пятнадцатилетней выдержки и стейк из дикой сёмги на гриле. А то ваш судак какой-то пресноватый. И запишите всё на общий счёт юбилярши — она у нас сегодня гуляет с царским размахом, может себе позволить!

Официант вопросительно посмотрел на меня. Я лишь спокойно кивнула: мол, исполняйте желание гостьи. Жанна торжествующе усмехнулась и бросила на Вадима Игоревича взгляд, полный самодовольства: вот, мол, смотри, как я могу себе позволить заказывать деликатесы, а эта тихоня даже пикнуть боится.

Но на этом представления не закончились. Пока официант ходил за заказом, я заметила в зеркале напротив нашего стола любопытную деталь. Жанна, улучив момент, пока Вадим Игоревич отвлёкся на разговор с соседом, достала из своей объёмной сумки три прозрачных пластиковых контейнера — точно таких же, в каких в её супермаркете фасуют салаты на развес, — и принялась ловко сгружать туда с общих блюд мясную нарезку, куски сыра, пирожные и даже нераспечатанную коробку конфет с края стола.

Увидев это, я не испытала ни злости, ни брезгливости — только тихое, почти научное восхищение человеческой жадностью. Вот уж поистине классика: громче всех кричать о чужой нечестности, параллельно рассовывая по карманам чужие бутерброды.

Я извинилась перед гостями, вышла на пару минут из-за стола, подошла к стойке администратора и негромко отдала одно короткое распоряжение. Вернувшись на место, я застала Жанну в разгаре новой пламенной речи.

— Вы не подумайте, Вадим Игоревич, я человек принципиальный, — вещала золовка, размахивая вилкой и едва не задевая соседа. — Я чужого в жизни не возьму и ни за чей счёт не живу, привыкла всего своим горбом добиваться. Это у нас только Вика умеет устраиваться. В поликлинике с утра жалуется, что медицина бедная, а вечером банкеты закатывает. Да и брату моему, Аркадию, повезло: сидит себе в тихой каморке, винтики в дешёвых будильниках крутит да батарейки меняет, а жена такие праздники устраивает. Научи, Вика, как на одну ставку терапевта так шиковать? Может, и я в регистратуру пойду, глядишь — тоже на ресторан накоплю!

За столом стало тихо. Ольга Сергеевна нахмурилась — публичные намёки на поборы в её отделении ей, разумеется, не понравились. Раиса Михайловна дёрнула дочь за рукав, но Жанна только отмахнулась, упиваясь собственной смелостью.

Аркадий, который весь вечер сохранял олимпийское спокойствие, медленно положил салфетку на стол и посмотрел на сестру тем самым пристальным взглядом, каким обычно рассматривает через лупу сломанный анкерный спуск.

— Видишь ли, Жанна, — произнёс мой муж негромко, но так чётко, что слышно было в каждом углу зала, — «винтики» и «батарейки» бывают очень разные. Вот, к примеру, хронограф на руке у твоего спутника, Вадима Игоревича, — редчайший швейцарский калибр конца семидесятых годов. Механизм с ручным заводом и сложным календарём. В нашем городе его всего двое мастеров умеют правильно перебирать и настраивать. И, кстати, Вадим Игоревич позавчера забирал их из моей мастерской на Тверской — я как раз закончил реставрацию механизма после падения. Правда, Вадим Игоревич?

Мужчина в сером костюме замер с бокалом в руке. Он повернул голову, внимательно вгляделся в лицо Аркадия, словно мысленно примеряя на него белый халат часового мастера и налобную лупу, и вдруг хлопнул себя ладонью по колену:

— Постойте… Аркадий Николаевич?! Так это вы тот самый мастер с Тверской, к которому запись за месяц вперёд?! Я же вас в костюме и без лупы не сразу узнал! Помилуйте, Жанна мне говорила, что у неё брат — простой работяга в киоске по замене ремешков, а вы мне фамильный хронограф спасли, за который в столице просили как за подержанную иномарку!

Вадим Игоревич перевёл медленный, тяжёлый взгляд на Жанну. Золовка приоткрыла рот, но вместо слов издала какой-то невнятный писк. Лгать про брата человеку, который лично платил этому брату за сложную реставрацию антикварных часов, оказалось делом на редкость неблагодарным.

— Я… я просто не хотела хвастаться роднёй… — пролепетала Жанна, нервно теребя край скатерти.

— Разумеется, — мягко подхватила я, поднимаясь со своего места с бокалом минеральной воды. — Жанна у нас вообще образец скромности и финансовой честности. И раз уж она сегодня сама подняла вопрос о прозрачности моего семейного бюджета, было бы невежливо оставить её любопытство без ответа.

Я повернулась к Ольге Сергеевне и своим коллегам, улыбнулась и продолжила ясным, спокойным голосом:

— Дорогие друзья и коллеги, хочу вас успокоить: ни одна бабушка на моём участке не пострадала, а платными клиниками я в рабочее время не торгую. Этот юбилейный вечер оплачен из двух вполне официальных источников: во-первых, из городской премии за победу в конкурсе «Лучший участковый терапевт года», а во-вторых — из тех субботних дежурств в диагностическом центре, которые я брала последние два года. Более того, из этой же премии я на прошлой неделе оплатила трёхнедельную путёвку в кардиологический санаторий своей дорогой свекрови, Раисе Михайловне — о чём Жанна, по всей видимости, просто забыла упомянуть, пока выбирала для меня «императорский» фарфор.

Раиса Михайловна вспыхнула так, будто ей к щекам приложили две горячие грелки. Она опустила глаза в тарелку и едва слышно пробормотала:

— Вика, ну зачем ты при всех…

— Затем, мама, что доброе дело не должно стыдиться света, — тепло ответила я и снова перевела взгляд на золовку. — А теперь о самом главном. Жанна только что совершенно справедливо заявила при Вадиме Игоревиче, что она человек гордый, принципиальный, чужого не берёт и за чужой счёт никогда не живёт. Уважая её высокие моральные устои, я не посмела оскорбить её своим угощением. Всё, что стоит на общем банкетном столе — от меня от чистого сердца. А вот две порции пятнадцатилетнего коньяка и стейк из дикой сёмги, которые ты, Жанна, заказала отдельно по индивидуальному меню, я попросила администратора оформить отдельным счётом на твоё имя. Официант, будьте любезны, принесите Жанне Николаевне её личный чек!

В ту же секунду к нашему столу бесшумно подошёл официант и с безупречным поклоном положил перед золовкой кожаную папку со счётом.

— Восемь тысяч четыреста рублей, — негромко и вежливо произнёс он. — Оплата картой или наличными?

Наступила та самая секунда абсолютной ясности, когда человеку некуда бежать, нечего возразить и невозможно сделать вид, что он пошутил. Откажись Жанна платить — и она при всех, включая Вадима Игоревича, признает, что пыталась наесться и напиться за счёт женщины, которую весь вечер обвиняла в нечестных доходах. Заплати — и придётся выложить приличную часть своей месячной зарплаты за коньяк, который она заказала исключительно из вредности.

Жанна задохнулась от ярости и растерянности. Руки её задрожали, она дёрнулась, пытаясь нащупать кошелёк в своей огромной чёрной сумке, висевшей на спинке стула, — и в этот миг не выдержал тонкий ремешок из кожзама.

Сумка с глухим стуком рухнула на паркет. Молния разошлась, и прямо к начищенным до зеркального блеска туфлям Вадима Игоревича выкатились три прозрачных пластиковых контейнера: один — доверху набитый кружочками сырокопчёной колбасы и языка, второй — с горкой твёрдого сыра и маслин, третий — с пирожными, а рядом шлёпнулась та самая картонка с конфетами с края стола.

Никто в зале не засмеялся вслух — люди у меня собрались воспитанные. Но тишина была такой выразительной, что, казалось, в ней слышно, как тикают старинные швейцарские часы на запястье Вадима Игоревича.

Он медленно опустил глаза на контейнеры с колбасой, потом перевёл взгляд на кривоватую чашку третьего сорта, затем — на кожаную папку со счётом и, наконец, на багровое, покрывшееся пятнами лицо своей спутницы.

— Знаете, Жанна… — тихо и очень вежливо произнёс Вадим Игоревич, поднимаясь из-за стола и застёгивая пиджак. — Я, пожалуй, действительно человек простой и в высоких манерах не разбираюсь. Поеду-ка я домой. На такси. Один. Прошу прощения за беспокойство, Виктория, Аркадий Николаевич. Всего доброго.

Он коротко поклонился гостям и быстрым, твёрдым шагом вышел из зала.

Жанна сидела неподвижно, глядя в одну точку. Казалось, она готова провалиться сквозь паркет вместе со стулом и злосчастным коньяком. Первой опомнилась Раиса Михайловна. Свекровь молча открыла свою маленькую сумочку, достала оттуда плотный белый конверт — тот самый, который она приберегла, поддавшись на уговоры дочери не тратиться на «богатую» невестку, — и тихо положила его рядом с моей тарелкой.

— Прости, Вика, — негромко сказала она, не поднимая глаз. — С юбилеем тебя. Здоровья тебе и терпения. А ты, Жанна, собирайся сейчас же. И контейнеры свои подбери, не позорь седину мою.

Свекровь взяла онемевшую дочь за локоть, и через минуту обе скрылись за дверями банкетного зала. Официант тактично забрал папку со счётом и нетронутые бокалы с коньяком, шепнув мне, что ресторан спишет весь дополнительный заказ за счёт заведения в честь юбилея, но я всё-таки велела включить сумму в наш общий чек — не люблю оставлять за собой чужие долги.

В зале снова зазвучала скрипка. Ольга Сергеевна подняла бокал с улыбкой, коллеги зашумели, обсуждая планы на весну, а Аркадий наклонился ко мне и тихо спросил:

— Ну что, доктор, как самочувствие? Давление не поднялось?

Я посмотрела на притихшую дверь, за которой только что растаяла вся спесь моей дорогой золовки, отпила глоток холодной воды и усмехнулась:

— Знаешь, Аркаша, я двадцать пять лет лечу людей от самых разных хворей, но сегодня окончательно убедилась: лучшее лекарство от чужой зависти — это вовремя поданный счёт и крепкая молния на сумке.

Оцените статью
«Шикуете?» — заявила золовка на моём юбилее. Но краснеть пришлось ей.
Свекровь потребовала отдать ключи от квартиры, которая досталась Галине от бабушки в наследство