– Я тебя, невестка, на улицу выживу! Сыну другую найду, посговорчивее! – Римма Геннадьевна грохнула сковородкой о плиту, и на чайнике подпрыгнула крышка.
Я стояла у раковины с мокрой тарелкой. Поставила её в сушилку, вытерла руки о полотенце на ручке духовки и только потом повернулась.
– Не выживете, – сказала я.
– Это мы ещё посмотрим. Я тебе русским языком говорю: деньги лежат без дела, а тут такой случай.
Случай, значит. Началось всё минут за десять до этого, за ужином. Глеб был на вызове где-то в Соколе, вешал кому-то кондиционер, Соня в маленькой комнате делала русский, а мы со свекровью ели макароны с котлетами. Котлеты, между прочим, были мои, из фарша по акции в «Магните», но это я так, к слову.
Римма Геннадьевна дожевала и сказала, не глядя на меня:
– Толька свою половину никак продать не может. Месяц прошёл, а покупателей нет. Кому нужна полквартиры с бывшей женой в придачу? Скоро за полцены отдаст, никуда не денется. Вот я её и куплю.
– На что? – спросила я.
– На твои. У тебя ж бабкины деньги на вкладе лежат. Оформим на меня, вы живите сколько хотите, а потом всё равно Глебу достанется. Я ж не чужая.
Я сказала «нет». Сразу, без всяких «давайте подумаем». Сказала, что это деньги бабушки Нины, что мы копим на первый взнос и что жить в чужой квартире на птичьих правах я больше не хочу. Вот тут и полетела сковородка.
– В чужой, значит, – она даже засмеялась. – Я вас пустила, когда вас хозяйка с квартиры попросила. Комнату вам отдала. А она мне «чужая». Иди вещи собирай.
– Никуда я не пойду, Римма Геннадьевна.
– Пойдёшь. Я Глебу позвоню.
– Звоните.
Она ушла к себе в большую комнату и хлопнула дверью. Из-за двери сразу заорал телевизор, какое-то ток-шоу, где все перебивали друг друга. А я домыла сковородку, потому что больше её мыть было некому.
Не знала она одного. Шесть дней назад я сидела у нотариуса на улице Мира.
***
Тут надо объяснить, а то решите, что я аферистка какая-то.
Свёкор мой, Анатолий Ильич, развёлся с Риммой Геннадьевной лет шестнадцать назад. Двушку на Ленинградской они когда-то приватизировали на двоих, поровну. После развода он уехал в Шексну, женился на Любе, и про его половину все как-то забыли. Кроме налоговой, налог он платил исправно.
Летом им с Любой захотелось перебраться в Череповец, поближе к её дочери. Присмотрели домик, денег не хватало, и Анатолий Ильич решил продать долю. Сделал всё как положено: в сентябре через нотариуса отправил Римме Геннадьевне заявление, что продаёт свою половину за миллион триста двадцать тысяч и она, как сособственница, может купить первой. На ответ месяц.
Бумагу эту я видела. Она висела на холодильнике под магнитом с Кирилловским монастырём, рядом с Сониным рисунком про осень. Римма Геннадьевна прочитала её вслух, посмеялась, сказала, что Толька совсем сдурел и за такие деньги она лучше себе зубы сделает. Месяц прошёл. Она не ответила.
А потом Анатолий Ильич позвонил мне. Не Глебу, а мне. Глеб с отцом разговаривает раз в год, на день рождения, и то через силу.
– Инн, ты извини, что я тебе, – голос у него был виноватый. – Глеб трубку не берёт. Я вот что подумал. Вы ж на квартиру копите. А тут половина, считай, своя. Дешевле не могу, не имею права, раз Римме за столько предлагал. Но хоть чужим не отдам.
Я сказала, что подумаю. Думала неделю. Нет, вру, дней десять: Соня тогда с ангиной лежала, мне было не до того. За бабушкину комнату в Кириллове я весной выручила миллион триста пятьдесят тысяч. Почти копейка в копейку. Я это считала то знаком, то ловушкой, смотря по настроению.
Нотариус всё проверила: заявление Римме Геннадьевне, отметку о вручении, что срок вышел. Спросила, на какие деньги покупаю, и я показала договор продажи комнаты и выписку со вклада. На столе у неё стоял круглый аквариум с одной оранжевой рыбкой, и пока она читала, рыбка всё тыкалась носом в стекло. Не знаю, зачем я это запомнила.
Подписали в среду. Документы в Росреестр нотариус отправила сама, через два дня на Госуслугах появилась выписка. Одна вторая в праве общей долевой собственности. Моя.
Глебу я не сказала. Ругайте. Глеб маме рассказывает всё: что ели, что купили, сколько мне дали премии. Скажи я ему в среду, в среду вечером знала бы она, и доля ушла бы ей, на мои же деньги. Вы бы сказали? Я вот до сих пор не уверена.
Невеста к пирогам
Глеб вернулся в двенадцатом часу. Мать перехватила его прямо в коридоре, и минут двадцать они шептались у вешалки. Я лежала в темноте и слышала только «я тебе русским языком» и «пусть выбирает». Глеб лёг рядом, от него пахло подъездом и чужой краской.
– Ты зачем с ней поругалась? – спросил он в потолок.
– Это она со мной поругалась. Она хотела мои деньги на долю твоего отца.
– Ну сказала бы помягче.
– Глеб, я сказала «нет». Как это сказать помягче?
Он не ответил. Повернулся к стене и через минуту засопел. Талант у человека.
В субботу я решила попробовать по-хорошему. Испекла шарлотку (у Риммы Геннадьевны своя яблоня на даче, яблок полный балкон), заварила чай и постучала к ней.
– Римма Геннадьевна, давайте договоримся. Коммуналку мы платим половину, как платили. Продукты пополам. К вам в комнату не заходим, вы к нам без стука не заходите. И про мои деньги больше не говорим. До весны поживём спокойно, а там видно будет.
Она смотрела на шарлотку, а не на меня.
– Условия она мне ставит. В моём доме.
– Не условия. Предложение.
– Я тебе русским языком сказала. До Нового года чтоб духу вашего тут не было. Соньку оставь, Соньку я сама выращу.
Шарлотку она, кстати, потом съела. Почти всю.
***
А в воскресенье к нам пришла Олеся.
Олеся работала с Риммой Геннадьевной в гардеробе поликлиники, вернее, работала её мама, а Олеся иногда подменяла. Лет тридцать, разведённая, пирог с капустой в фольге. Римма Геннадьевна усадила её рядом с Глебом, а меня оставила стоять у плиты, потому что «Инна всё равно чайник караулит».
– Олесечка у нас хозяйственная, – говорила свекровь, подкладывая Глебу пирог. – Шьёт, печёт. Без детей пока. Не то что некоторые, которые всё в телефоне.
У Олеси, между прочим, телефон был в чехле с блёстками и котёнком, и она его всё время перекладывала с колен на стол и обратно. Глеб сидел красный, как помидор, и ел пирог так старательно, будто от этого что-то зависело.
– А вы, Глеб, кондиционеры ставите? – спросила Олеся, чтобы хоть что-то спросить.
– Ставлю.
– А у мамы в спальне дует от окна. Это кондиционер может?
– Нет, – сказал Глеб. – Это окно надо.
– Глебушка тебе посмотрит, – тут же вставила Римма Геннадьевна. – Он у меня рукастый. Отец у него был безрукий, а этот в меня.
Я поставила чашки и села на табуретку у холодильника, места за столом мне уже не было. Соня выглянула из комнаты, посмотрела на Олесю, на бабушку и спросила, можно ли ей пирога с капустой. Ей дали. Ребёнку пирог ни при чём.
– Римма Геннадьевна, – сказала наконец Олеся, – а вы говорили, Глеб у вас холостой.
– Почти, – ответила свекровь.
– Олеся, вы не обижайтесь, – я поставила на стол чайник. – Это меня тут сватают. На выход.
Олеся ушла минут через пять. В коридоре, натягивая сапоги, она шепнула мне: «Я правда не знала». Я ей верю. Пирог свой она забыла, он так и простоял в фольге до вторника.
Вечером мы с Глебом сели в машину во дворе, другого места поговорить без стенки у нас не было.
– Она одна, Инн, – сказал он. – Ей шестьдесят три. Она всю жизнь боится, что отец эту квартиру у неё оттяпает. Ты на неё не злись. Она остынет.
– А если я скажу, что у меня есть способ, чтобы она нас не выгнала?
– Какой ещё способ? – он сразу напрягся. – Не надо никаких способов. Мать не трогай, я тебя прошу.
И я опять промолчала. Сама на себя разозлилась, но промолчала.
Ночью не спала. Думала: может, позвонить Анатолию Ильичу, переиграть, пусть ищет другого покупателя. Может, это я тут главная змея, а она обычная напуганная тётка с котлетами. Вспомнила бабушкину комнату в Кириллове, там всегда пахло антоновкой и нафталином, а на стене висел ковёр с оленем, которого бабушка звала Петькой. Когда я продавала комнату, ковёр забрал покупатель, сказал, что тёще. Ну, это я отвлеклась.
В понедельник у почтовых ящиков меня поймала тётя Галя с четвёртого этажа. Ключ от нашего ящика пропал ещё в сентябре, я каждый раз проверяла, не торчит ли что из щели.
– Инночка, ты знаешь, что Римма к участковому ходила? – тётя Галя понизила голос. – Спрашивала, как невестку выписать. А я ей говорю: Римма, так она у тебя и не прописана. Она аж обиделась.
Новый замок
Дедлайн у свекрови был Новый год, но она, видимо, решила не ждать.
В среду я забрала Соню с продлёнки, мы зашли в «Пятёрочку» за молоком и хлебом и поднялись к себе на третий. Ключ в замок не полез. Я сначала подумала, что перепутала, у меня на связке ещё ключ от логопедического кабинета в «Рябинке», похожий. Нет. Замок был новый, блестящий, с такой круглой накладкой.

Я позвонила в дверь. Потом постучала.
– Вещи ваши у Гали, – сказала свекровь из-за двери. Открывать она не стала. – Я вам русским языком говорила.
– Римма Геннадьевна, откройте. Тут Соня.
– Соню пущу. Тебя нет.
Соня вцепилась мне в рукав и сказала, что без меня никуда не пойдёт. Тётя Галя уже стояла на площадке, смущённая, с двумя клетчатыми сумками и Сониным рюкзаком. Школьная форма висела у неё на плече прямо на вешалке.
– Она мне всё в обед вынесла, – тётя Галя чуть не плакала. – Я говорю, Римма, ты что творишь. А она: не твоё дело.
Глеб был на вызове в Грязовце.
– Я знаю, – сказал он, едва я начала. – Она мне звонила.
– И что ты ей сказал?
– Сказал, чтоб не дурила. Инн, я на стремянке, у меня клиент над душой стоит. Ну посиди у тёти Гали, я приеду и разберусь.
– Когда?
– Часа через два. Раньше никак.
– Глеб, твоя мать выставила на лестницу Сонину форму. На вешалке.
Он помолчал, и я слышала, как у клиента где-то лает собака.
– Я приеду, – повторил он. – Не устраивай там ничего, ладно?
Ничего не устраивать. Хорошо. Я положила трубку и набрала сто два. Дежурная записала адрес, спросила, есть ли угроза жизни. Угрозы не было. Сказала, что участковому передадут.
Соня стояла рядом и смотрела на новый замок.
– Мам, а бабушка нас больше не любит?
– Бабушка на меня сердится, – сказала я. – На тебя нет.
Она подумала и сказала, что тогда пусть бабушка сердится на неё тоже, раз так. Вот откуда в девять лет такое берётся, не знаю. Явно не от меня.
Скажете, надо было сразу сунуть ей под дверь выписку и не позориться. Может, и надо было. Но я хотела, чтобы это увидел кто-то посторонний, с погонами. Чтобы потом не было «она мне угрожала» и «она всё выдумала».
***
Ждали мы почти полтора часа. Соня делала математику на подоконнике между этажами, где соседи держат фикус в горшке из-под майонеза. Снизу пахло жареной рыбой, кто-то на втором всё время жарит рыбу, я так и не узнала кто. Тётя Галя дважды выносила нам чай.
Участковый оказался совсем молодым лейтенантом. Фамилию он назвал, но я не разобрала, то ли Ершов, то ли Ежов. Он постучал, и свекровь открыла сразу, как будто стояла за дверью все полтора часа. Хотя, может, и стояла.
– Товарищ лейтенант, это моя квартира. А это посторонняя, она мне скандалы устраивает.
– Вы зарегистрированы тут? – спросил он меня.
– Нет.
– Тогда, понимаете, если собственник против, я вас вселить не могу. Это гражданский спор, это в суд.
– Я собственник, – сказала я и протянула ему телефон.
Он долго листал выписку пальцем, шевелил губами. Римма Геннадьевна смотрела то на него, то на меня.
– Тут написано, что у гражданки одна вторая доля, – сказал он наконец. – С ноября.
– Какая одна вторая? – свекровь даже рассмеялась. – Вторая половина Толькина!
– Была Толькина, – сказала я.
И вот тут она села. Прямо на пуфик в прихожей, держась за дверную ручку. Халат у неё распахнулся, она его не поправила. Долго молчала, а потом сказала тихо, не мне, а куда-то в угол:
– Он мне даже не позвонил.
Мне стало её жалко. Противно признаваться, но стало. Секунды на три я готова была сказать, что пошутила.
– Гражданка, препятствовать собственнику вы не можете, – сказал лейтенант. – Дайте ключ. Иначе она пойдёт в суд, и судебные расходы будете ей платить.
Римма Геннадьевна полезла в карман халата, достала новый ключ на верёвочке и отдала его Соне. Не мне, Соне.
И тут на лестнице появился Глеб. Он, видимо, гнал всю дорогу, куртка нараспашку. Услышал последние слова, посмотрел на мать на пуфике, на лейтенанта, на сумки.
– Инн, какая половина?
– Папина. Я её купила.
Глеб ничего не сказал. Взял у тёти Гали обе сумки и занёс их в квартиру, а рюкзак оставил на площадке. Рюкзак потом занесла Соня.
Цена половины
Разговаривать мы стали только через два дня. Ночью, на кухне, шёпотом, потому что за стенкой не спала его мать.
– Ты понимаешь, что ты сделала? – спросил Глеб. – С отцом. За моей спиной. С отцом, который нас с матерью бросил.
– Твоя мать хотела то же самое. Только на мои деньги и на своё имя.
– Это другое.
– Чем другое?
– Соне завтра сменку надо, она в пакете в коридоре забыла, – сказал он и пошёл в комнату.
Вот так у нас теперь разговаривают. Мне потом ещё долго казалось, что он хотел сказать что-то другое, а сказал про сменку.
Утром Римма Геннадьевна сидела на кухне в том же халате и пила чай из Глебовой детской кружки с зайцем. Сколько ей лет, я в то утро почему-то впервые разглядела.
– Ну что, хозяйка, – сказала она. – Теперь ты меня выживать будешь?
– Не буду. Никто вас никуда не выживет, это ваша квартира. Но и жить как раньше я тоже не буду. Нас трое на одиннадцати метрах, вы одна на семнадцати. Давайте поменяемся комнатами. За лишние метры я вам буду доплачивать каждый месяц. Или выкупите мою половину за те же деньги, за которые я её купила.
– Из своей комнаты я не уйду. Я в ней Глеба растила. – Она поставила кружку. – Это всё, что мне от него осталось, от Тольки. Квартира эта. А он и её продал.
– Он вам её предлагал первой.
– Я тебе русским языком, – начала она и замолчала. Не договорила.
Я пошла к юристу, на Пушкинскую, в маленький офис над аптекой. У юриста на подоконнике стоял кактус в шерстяной шапочке, кто-то связал. Юрист был пожилой, в жилетке, и всё время снимал и надевал очки.
– Выселить вас она теперь не может, это вы и так поняли, – сказал он. – Вы тоже её не выселите, даже не думайте. А вот как жить, кому какая комната, это решает суд, если сами не договоритесь.
– Не договоримся.
– Тогда иск об определении порядка пользования. Суд смотрит на доли, на то, кто как жил, на нужды. Вас трое, ребёнок. Шанс получить большую комнату есть, но не гарантия. Обещать не буду.
Он посчитал доплату за лишние метры: четыре тысячи двести рублей в месяц. Я спросила, можно ли сделать так, чтобы без суда. Он развёл руками: можно, если вторая сторона согласится. Вторая сторона не соглашалась. Свекровь со мной вообще перестала разговаривать, только оставляла на столе записки Глебу: «Хлеба нет», «Звонила тётя Валя».
Иск я подала в конце ноября. Перед тем как его нести, полночи сидела на кухне и думала порвать. Злилась на себя, что я, логопед из детского сада, сижу и судюсь с бабушкой собственной дочери. Потом вспоминала Сонину форму на вешалке у тёти Гали на плече. Не порвала.
***
Сейчас январь.
Перед самым первым заседанием Римма Геннадьевна сама переехала в маленькую комнату. Ничего мне не сказала. Попросила Глеба перетащить ей шкаф и кровать, а Соне велела передать, что большая свободна. Заседание всё равно перенесли на февраль, потому что свекровь принесла в суд какую-то справку. Какую, я так и не узнала, Глеб говорит, что тоже не знает.
Доплату я перевожу ей на карту каждое пятое число. Она её принимает. Ни разу не написала даже «получила».
Глеб остался с нами. Но теперь, когда едет с работы, сначала звонит не мне, а матери, и иногда ужинает с ней в маленькой комнате, на табуретке у её кровати. С отцом он так и не разговаривает. Анатолий Ильич купил свой домик в Череповце и прислал Соне на Новый год открытку со снегирём. Глеб её видел и промолчал.
Новый год мы встречали странно. Римма Геннадьевна накрыла себе в маленькой комнате, мы себе на кухне. В двенадцать Соня побежала к ней с бенгальским огнём, а Глеб пошёл следом и задержался там минут на двадцать. Я сидела одна с оливье и слушала, как за стенкой они вдвоём смотрят президента. Потом Глеб вернулся, сказал «с Новым годом» и поцеловал меня в макушку. Как сестру.
Олесю я встретила перед праздниками в «Пятёрочке». Она кивнула мне и быстро отвернулась к полке с чипсами.
Ключ от почтового ящика так и не нашёлся.
Соня ходит к бабушке в маленькую комнату смотреть сериал про ветеринаров. Я не запрещаю. Бабушка с ней разговаривает, а со мной нет, только «подвинься» у плиты.
Половина квартиры моя, большая комната наша, всё по закону. А тапочки свои я до сих пор оставляю у двери в нашу комнату, а не в прихожей, будто в гостях.


















