Я отказалась платить по распискам мужа. Свекровь обижалась на меня ровно до того дня, когда узнала, на что он тратил

Валера разложил расписки на кухонном столе так, как раскладывают карты в дурака: веером, одну на другую, чтобы было видно все сразу. Первая была написана на листке из блокнота в клетку, вторая на обороте меню доставки суши, третья аккуратно, на белой бумаге, с паспортными данными и подписью.

– Вот, – сказал он и сел. – Теперь они требуют.

Антонина Павловна, которая приехала час назад якобы привезти банку аджики, так и не сняла пальто. Она стояла у холодильника, держала сумку обеими руками перед собой и смотрела на невестку с тем выражением, с каким смотрят на кассиршу, которая медленно пробивает товар.

Катя взяла первую расписку двумя пальцами. Восемьдесят тысяч, Геннадий Сомов, срок возврата пятнадцатое сентября. Вторая была на сто пятьдесят, какому-то Рустаму, без фамилии. Третья, самая аккуратная, на сорок семь тысяч Олегу Ткачу, с которым Валера работал на складе.

Она сложила в уме, потом еще раз, потому что в первый раз получилось двести семьдесят семь, и она не поверила.

– Катюш, – начала свекровь мягко, слишком мягко. – Ты только не пугайся. У тебя же на вкладе лежит, Валера говорил. Снимешь, закроем, и все, забыли. Люди серьезные, ждать не будут.

– Подождите, – Катя положила расписку обратно, точно на то же место. – Валер. Двести семьдесят семь тысяч. Куда?

Он почесал бровь и посмотрел в окно.

– Ну куда. На жизнь, Кать.

– На какую жизнь? На нашу? Я плачу за квартиру, я плачу за свет, я в «Пятерочку» хожу со своей карты. На чью жизнь, Валера?

– Да что ты начинаешь сразу!

– Я начинаю? Ты мне только что выложил триста тысяч долга, и я начинаю?

Антонина Павловна поставила сумку на табуретку с таким стуком, что звякнула банка с аджикой.

– Господи, да что ж ты за человек такой! Мужику плохо, мужик в беде, а она сидит и копейки считает! Куда, зачем, на что! Я своему покойному Коле ни разу в жизни такого допроса не устраивала!

– Потому что ваш Коля ни разу в жизни не приносил домой расписки на суши, – сказала Катя и тут же пожалела, потому что свекровь побелела и схватилась за спинку стула.

Катя встала, налила воды из фильтра и поставила стакан перед свекровью. Антонина Павловна отодвинула его тыльной стороной ладони, вода плеснула на расписку Рустама, и Валера быстро смахнул каплю рукавом, как будто эта бумажка была самой ценной вещью в доме.

– Я платить не буду, – сказала Катя.

Она сказала это ровно, почти спокойно, и сама удивилась, как легко прозвучало. Валера поднял на нее глаза.

– В смысле не будешь?

– В прямом смысле, Валер. Это мои деньги. Я их три года откладывала с каждой зарплаты, я в отпуск никуда не ездила, я в куртке хожу, у которой молния на честном слове держится. Ты эти бумажки писал без меня, ты меня ни разу не спросил. Вот и отдавай сам.

– Ты что несешь вообще?! – Валера вскочил, стул проехал ножками по плитке. – Мы семья! Семья, Катя! Или у нас теперь твое отдельно, мое отдельно?

– А у нас что-то твое есть?

Антонина Павловна шагнула к столу и ткнула пальцем в воздух перед лицом невестки.

– Жадная! Вот ты кто, Катерина, жадная! Он двенадцать лет на тебя пашет! Двенадцать лет! Ты в эту квартиру с одним чемоданом пришла, а сейчас посмотри, все есть, телевизор, машина! Это все он!

– Машина в кредит, который я плачу, Антонина Павловна!

– Не ври мне!

– Да не вру я! – Катя развернулась к шкафу над вытяжкой, распахнула дверцу и вытащила синюю папку на кнопке. Она распечатывала выписки каждый месяц, Валера над этим смеялся и называл ее налоговой. Сейчас она вытряхнула листы на стол прямо поверх расписок. – Вот! Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь! Коммуналка с моей карты, кредит за машину с моей, продукты с моей, бензин, который он в эту машину льет, тоже с моей! Смотрите, читайте, вы же в очках!

Свекровь даже не наклонилась к листам, а Валера сгреб их в кучу, будто собирался выбросить.

– Ну давай, давай, при матери еще позорь меня. Молодец.

– Ты сам себя позоришь! Где твоя зарплата, Валера? Шестьдесят пять тысяч, где они?

– Я долги отдавал, понятно?!

– Какие долги? Эти? – Она хлопнула ладонью по столу рядом с распиской Сомова. – Так они не отданы! Или другие? Есть еще другие?

Валера отвернулся и стал тереть шею, а Катя уже знала ответ еще до того, как он заговорил.

– Олегу в марте брал, – сказал он в сторону. – До зарплаты. Отдал же. В мае у Генки брал, тоже отдал почти.

– Почти, – повторила Катя. – А в марте, Валера, Олегу отдавала я. Пятнадцать тысяч, наличкой, у проходной. Ты мне тогда сказал, что тебе зарплату задержали. Помнишь?

– Ты сама полезла! Никто тебя не просил!

– Ты меня просил! Ты на коленях в коридоре стоял!

Антонина Павловна посмотрела на сына. Это длилось секунду, не больше, потом она снова повернулась к Кате и подняла подбородок.

– Значит, могла же тогда помочь. А сейчас что? Сейчас корона упала?

Она застегнула пальто на все пуговицы, хотя и так в нем стояла, взяла сумку и пошла в прихожую. Банку с аджикой оставила на табуретке. Дверь за ней хлопнула так, что в коридоре с крючка слетела кепка Валеры.

Первый звонок от свекрови раздался на следующий день в половине девятого утра, когда Катя только включила компьютер на ресепшене медицинского центра и выдавала талон мужчине с направлением на УЗИ.

– Катерина, я всю ночь не спала, – сказала Антонина Павловна вместо приветствия. – Ты подумала?

– Антонина Павловна, я на работе.

– А я, значит, не человек, мне можно и подождать? Ты подумай, Катя, хорошо подумай. Он же тебя не бросил, когда тебе плохо было.

– Когда мне было плохо?

Но свекровь уже положила трубку.

К обеду она позвонила еще четыре раза. Катя сбрасывала, потом поставила телефон на беззвучный и положила экраном вниз под стопку медицинских карт. В два часа ей написала Света, двоюродная сестра Валеры, которую Катя видела три раза в жизни, на свадьбах и на одних похоронах.

«Кать, привет. Тетя Тоня мне все рассказала. Я, конечно, не лезу, но как так можно? Он же тебя после операции выхаживал, ремонт вам сделал, весь в долгах из-за этого. Я бы на твоем месте последнее отдала».

Катя перечитала дважды и не поняла ни слова. Она набрала ответ, стерла, набрала снова.

«Света, какой операции?»

«Ну ты же лечилась весной. Валера маме говорил, там платно все было, под сто тысяч. И ремонт в ванной, плитка, все дела. Тетя Тоня говорит, он ей чеки показывал».

У стойки стояла женщина с ребенком и уже второй раз спрашивала, к какому кабинету ей идти на прививку. Катя ответила ей неправильно, назвала двести четырнадцатый вместо двести шестнадцатого, и только когда женщина ушла по коридору, вскочила и побежала следом, извиняясь на ходу.

Весной Катя действительно лечилась. Ей делали гастроскопию, по полису, бесплатно, она отпросилась на полдня и вечером сама же сварила себе рисовую кашу. А в ванной Валера в апреле поменял смеситель, который они купили на распродаже за две тысячи триста. Других ремонтов в квартире не было.

Вечером она набрала свекровь сама. Та взяла сразу, как будто ждала.

– Ну?

– Антонина Павловна, какая операция? Какой ремонт? Вы о чем вообще Свете рассказываете?

– А что, неправда? – голос у свекрови стал звонким и злым. – Ты весной по больницам ходила? Ходила! Ремонт он делал? Делал! Он мне сам говорил, как плитку эту таскал на пятый этаж! Ты, Катерина, свою выгоду получила, а теперь в кусты!

– Да не было никакой плитки! Приезжайте и посмотрите, там та же плитка, которую ваш Коля клал!

– Он мне чеки показывал, ты меня за дуру не держи! Леруа Мерлен, на тридцать восемь тысяч!

– Какие чеки?! Какой Леруа?!

– Вот что, – сказала Антонина Павловна неожиданно тихо, и от этой тишины Кате стало хуже, чем от крика. – Я тебя всегда защищала, когда Валера жаловался, что ты холодная. Говорила ему, терпи, она просто такая. А ты, оказывается, вот какая.

В трубке пошли короткие гудки, а Катя так и сидела в прихожей на пуфике в одном сапоге и держала второй в руке.

Валера пришел домой только в одиннадцатом часу. Он разулся, долго мыл руки в ванной, вышел на кухню и открыл холодильник, хотя ужин стоял на плите.

– Ты зачем матери наплел про операцию? – спросила Катя.

Он закрыл холодильник и так и остался стоять к ней спиной.

– Ничего я не плел.

– Валера, мне Света пишет, что ты меня после операции выхаживал. Что ты ремонт в ванной сделал на тридцать восемь тысяч. Я хочу посмотреть на этот ремонт. Покажи мне его, вот прямо сейчас.

– Ой, Кать, ну мать же. Ты ее знаешь, она что-то услышит, сама додумает, потом Свете перескажет, а Света вообще… – Он махнул рукой. – Я разберусь. Слышишь? Сам разберусь, со всеми. Только ты не лезь. Не звони никому, не выясняй, не тряси своими выписками. Дай мне время.

– Сколько?

– Ну… время.

Она взяла со стола его кружку с недопитым утренним чаем, вылила в раковину, сполоснула и поставила на сушилку вверх дном. Руки надо было чем-то занять, иначе она бы этой кружкой в него запустила.

– Неделю, – сказала она. – Неделю, Валер. И условие. Больше никаких займов. Ни у кого. Ни одной бумажки, ни одной расписки, ни одного «до зарплаты». Если я узнаю…

– Если ты узнаешь, что? – Он усмехнулся. – Ты себя слышишь вообще? Ты мне условия ставишь. Как в банке. Может, мне тебе отчет каждый вечер писать? Чек из магазина показывать?

– А ты мне хоть раз показал?

– Да пошла ты со своим недоверием!

Он схватил с подоконника сигареты и ушел на балкон, дверь за собой задвинул так, что звякнуло стекло. Катя постояла, посмотрела на его спину в окне, на огонек сигареты, на то, как он сразу полез в телефон. Потом выключила газ под котлетами, которые никто не стал есть, и ушла в комнату.

Она лежала лицом к стене и слышала, как он вернулся, лег на самый край и сразу отвернулся. Телефон у него на тумбочке два раза мигнул синим, он не посмотрел.

На следующий день она отпросилась пораньше, потому что в центре отключили интернет и регистратура все равно стояла. Дома было тихо, куртка Валеры висела на вешалке. Катя сняла сапоги в прихожей и уже потянулась к выключателю, когда из комнаты донесся его голос, громкий, на громкой связи.

– Мам, ну сорок хотя бы. Хотя бы сорок, Рустаму отдам, он отстанет пока.

– Валерочка, так у меня же отложено… – голос свекрови в динамике звучал жестяным, растерянным.

– Ну вот, мам, ну пожалуйста. Катька же в позу встала, ты сама видела. Я тебе все верну, с зарплаты, честное слово. Она меня вообще со свету сживает, мам, ты не представляешь.

Катя стояла в коридоре в колготках, с выключателем под пальцем, и не нажимала, а потом все-таки нажала. Свет в прихожей щелкнул, и разговор в комнате оборвался на полуслове.

Валера вышел через минуту, с телефоном в кармане, и сделал вид, что удивился.

– О, ты рано.

– Вчера, – сказала Катя. – Вчера вечером ты мне обещал. Ни у кого, Валера.

– Это мать! Мать – это не кредитор!

– А мать знает, что ты просишь у нее на Рустама, или она думает, что на мою операцию?

Он ничего не ответил, взял ключи от машины с тумбочки и ушел, даже не застегнув куртку.

В субботу в десять утра в дверь позвонили. Катя открыла в халате, с полотенцем на голове. На пороге стояла Антонина Павловна в праздничном бежевом пальто, в котором ходила в собес и на кладбище, и в руках у нее был белый почтовый конверт, толстый, перетянутый аптечной резинкой.

– Валеры нет, – сказала Катя.

– Я знаю, что нет. Я к тебе.

Она вошла без приглашения, разулась, прошла на кухню и села на то же место, где неделю назад стояла в пальто. Конверт положила на стол и придавила ладонью, как будто он мог улететь.

– Вот, – сказала свекровь. – Сто двадцать тысяч. Я их пять лет собирала. С пенсии, по три, по две. Думала, зубы себе вставлю нормальные, а то стыдно уже рот открывать. Ладно. Обойдусь.

– Антонина Павловна…

– Ты дай договорить! – Свекровь хлопнула ладонью по конверту. – Я свои отдам. Сама. Раз жена у него такая. Но я тебя прошу, Катерина, по-человечески прошу. Перестань его позорить. Мне Зинаида Петровна вчера в подъезде говорит, а правда, что ваша невестка Валеру из дома выгоняет? Я со стыда чуть под лавку не залезла! Ты хоть людям не рассказывай!

– Я никому ничего не рассказывала.

– А откуда тогда люди знают?!

– От вас, наверное, – сказала Катя. – Вы же Свете рассказали. И про операцию мою рассказали, которой не было.

Антонина Павловна поджала губы и стала поправлять резинку на конверте, хотя та сидела ровно.

Катя сняла с головы полотенце, повесила его на спинку стула и села напротив. Волосы были мокрые, на халат капало. Она смотрела на конверт, на руки свекрови, на старое обручальное кольцо, которое Антонина Павловна так и носила на правой руке, хотя Коли не было уже девятый год.

– Можно я вас спрошу? – сказала Катя. – Только вы не кричите сразу. Просто ответьте.

– Ну.

– Вы знаете, на что он эти деньги брал? Все эти триста тысяч, и мартовские, и майские. Вы правда знаете, куда они ушли?

Свекровь подняла на нее глаза и смотрела прямо, как учительница на родительском собрании.

– Знаю, – сказала она твердо. – Конечно знаю. Он мне все показывал. Чеки на ремонт показывал, на плитку, на ламинат в коридор. Говорил, что тебе на лечение надо было, что ты стеснялась у меня просить. Он мне каждую копейку объяснил, Катя. Каждую! Это ты у нас ничего не знаешь, потому что тебе неинтересно, ты только свои выписки считаешь.

Катя посмотрела в коридор, на старый линолеум, протертый у порога до серой основы, потом снова на свекровь. Антонина Павловна проследила за ее взглядом и нахмурилась.

****

– Ты чего там высматриваешь? – спросила она. – Ламинат он еще не постелил, не успел. Сначала ванная, потом коридор, он мне все по порядку объяснял.

Катя хотела ответить, и в этот момент в замке провернулся ключ.

Валера вошел быстро, не разуваясь, с телефоном у уха, и говорил так громко, что его было слышно, наверное, на лестнице.

– Да понял я, понял! До вечера, Рустам, сказал же, до вечера закрою! – Он бросил ключи на тумбочку, промахнулся, и они упали на пол. – Ну чего ты начинаешь, я ж не первый раз… Все, давай.

Он сунул телефон в карман, наклонился за ключами и, не поднимая головы, крикнул в сторону кухни:

– Кать, мне сорок надо до вечера, край! Я последний проигрыш не закрою, они мне больше ни копейки не дадут, понимаешь? Рустам сказал, все, лавочка закрыта. Ну переведи, а, я в понедельник…

Он выпрямился, шагнул к кухне и остановился в проеме. Мать сидела за столом в своем бежевом пальто, с конвертом под ладонью, и смотрела на него.

– Мам, – сказал Валера. – А ты чего тут?

Антонина Павловна сняла очки, протерла их краем шарфа и снова надела, хотя видела сына прекрасно.

– Какой проигрыш, Валера?

– Да никакой. – Он улыбнулся и сразу перестал. – Это так, по работе. Мы там с ребятами в бильярд… Ерунда, мам.

– На сорок тысяч в бильярд?

– Мам, ну ты не понимаешь, это выражение такое. Проиграть, ну, в смысле, сделку проиграть…

– Ты на складе работаешь, какие у тебя сделки?! – Свекровь поднялась, стул качнулся и стукнулся спинкой о подоконник. – Какой проигрыш, я тебя спрашиваю?!

Валера посмотрел на Катю. Он смотрел на нее так, как смотрел весной в коридоре, когда стоял на коленях: снизу, хотя стоял в полный рост, и с надеждой, что она сейчас сама все уладит. Катя взяла со стола свой телефон, поискала в переписке, долистала до февраля и положила телефон перед свекровью экраном вверх.

– Читайте, – сказала она. – Вот отсюда.

Антонина Павловна наклонилась. Читала она медленно, шевеля губами, и Катя знала каждое слово наизусть, потому что сама когда-то перечитывала эти сообщения по ночам в ванной.

«Катюш переведи 23 на платеж, это последний раз, клянусь. Больше никогда играть не буду, удалил все приложения, честно. Только маме не говори, умоляю».

Ниже было еще. «Кать срочно 15, иначе Олег на работе всем расскажет». «Я завязал, слышишь? Три недели уже ни одной ставки». «Последний раз, честное слово, последний».

– Это что? – спросила свекровь шепотом. – Какие ставки?

– На футбол, – сказала Катя. – На хоккей. Еще какие-то автоматы в телефоне, я не разбираюсь. С прошлой осени, Антонина Павловна. Может, раньше, я с осени знаю.

– Ты знала?! – Свекровь повернулась к ней так резко, что телефон съехал по столу. – С осени знала и молчала?!

– Знала. – Катя не отвела глаз. – Он просил. На коленях просил, плакал. Я платила. Двадцать три в феврале, пятнадцать в марте, еще по мелочи, я не все записывала. Думала, перестанет. Думала, вы с ума сойдете, если узнаете, у вас давление.

– Ах, у меня давление! – Антонина Павловна засмеялась некрасиво, громко, и сразу схватилась за край стола. – Давление у меня! А что он мне про твою операцию рассказывал, про плитку, про чеки, это мне для давления полезно было?!

Валера наконец разулся, швырнул кроссовки в прихожую и вошел на кухню, как входят в драку.

– Ну все, довольна? – Он ткнул пальцем в Катю. – Добилась? Ты же специально! Специально мать сюда вызвала, специально телефон этот подсунула! Тебе что, денег жалко, так и скажи, а мать зачем впутывать?!

– Я ее не вызывала, она сама приехала. С деньгами, Валера. Тебе привезла. На зубы копила.

Он покосился на конверт и отвел взгляд.

– Сядь, – сказала Антонина Павловна.

– Мам…

– Сядь, я сказала! И бумажки свои давай. Все давай, какие есть. И не ври мне, что три, я теперь по лицу твоему вижу, когда ты врешь.

Валера постоял, потом сел и полез во внутренний карман куртки, которую так и не снял. Он вытащил сложенные пополам листы и бросил их на стол. Расписок было пять: к тем трем добавились еще две, на тридцать тысяч какому-то Диме и на двадцать пять без имени, просто «Т. П.».

– Это кто, Т. П.? – спросила мать.

– Да это… – Валера потер подбородок. – Тетя Поля. Соседка твоя.

Антонина Павловна села обратно на стул так тяжело, что тот скрипнул.

– Ты у Полины Сергеевны занимал. У моей соседки. Которой я в прошлом месяце на лекарства давала.

– Я хотел вернуть!

– Сколько ты проиграл, Валера? Всего сколько?

– Да откуда я знаю! – Он вскочил и заходил по кухне, три шага туда, три обратно. – Я что, бухгалтер? Я не считал! Где-то выигрывал, где-то нет! Вы мне тут допрос устроили обе! А когда я после армии машину отцовскую разбил, вы с папой за ремонт платили, и ничего, никто мне расписки под нос не совал! Когда меня со стройки выгнали, ты мне полгода за съем платила! Вы всегда меня выручали, мам, всегда! А тут вдруг такая принципиальность!

Антонина Павловна смотрела на него снизу вверх и молчала. Потом спросила совсем тихо:

– Зачем ты мне врал, Валер? Вот так, спокойно, в глаза. Ты же у меня на кухне сидел, борщ мой ел, и рассказывал, как Катю в больницу возил. Как она плакала. Ты мне фотографию плитки показывал.

– Из интернета, – сказала Катя. – Наверное.

– Помолчи, – бросила свекровь, не глядя на нее, и снова к сыну: – Зачем?

Валера остановился у холодильника и долго смотрел на магнит с Анапой, который они привезли пять лет назад.

– Не хотел тебя расстраивать, – сказал он наконец. – Я бы все вернул. Мне просто надо было один раз нормально поднять, и я бы все раздал, и тебе, и тете Поле, и Кате. Там схема есть, мам, просто не везло…

Антонина Павловна сняла очки, сложила их и убрала в футляр, а футляр в сумку. Руки у нее двигались медленно и очень аккуратно.

– Я дачу продам, – сказала она через минуту, ни к кому не обращаясь. – Участок. Мне все равно тяжело туда ездить, спина. Там триста дадут, может, больше. Плюс эти. – Она постучала пальцем по конверту. – Закроем все, Валера, и Полине отдадим, и этому Рустаму. Катя, а ты, может, хоть часть…

– Нет, – сказала Катя.

– Ты дослушай.

– Не буду я дослушивать, Антонина Павловна. И обсуждать не буду. Хотите продавать дачу, продавайте, это ваша дача. Только без меня. Я его ставки оплачивать больше не стану. Я и так год оплачивала, хватит. Ни копейки, ни одной.

– Да ты что, совсем? – Валера подскочил к столу. – Кать, ну ты чего, ну теперь же все по-другому будет! Мать все знает, ты все знаешь, мне скрывать нечего! Я же завяжу! Вот сейчас при вас обеих, хочешь, телефон разобью?

Он выхватил телефон из кармана и замахнулся. Катя даже не вздрогнула.

– Бей, – сказала она. – Новый в кредит возьмешь. Или у тети Поли займешь.

Валера опустил руку. Телефон у него завибрировал, на экране высветилось «Рустам», и он торопливо сбросил.

– Ты сначала сам, – сказала Катя уже тише. – Сам разберись со своими Рустамами. Сам, без мамы и без меня. И к врачу сходи, Валер. Есть такие врачи, есть группы, я смотрела, у нас на Ленина по средам собираются. Вот когда сходишь хотя бы три раза, тогда поговорим.

– К какому врачу? Я что, псих?!

– Ты человек, который у пенсионерки на лекарства занял, чтобы на хоккей поставить.

Он посмотрел на мать, ожидая, что та заступится. Антонина Павловна сидела, держа сумку на коленях, и смотрела в окно, на соседний дом, где на балконе кто-то вешал белье.

Вечером Катя достала с антресолей большую дорожную сумку, с которой когда-то пришла в эту квартиру. Валера стоял в дверях спальни и смотрел, как она кладет в сумку свитера.

– Ты куда собралась?

– На Ткацкую. Я квартиру нашла, однушку. С первого числа.

– Ты меня бросаешь? Сейчас? Когда мне хуже всего?

– Тебе хуже всего уже год, Валера. Я просто раньше не собирала сумку.

Через четыре дня, в среду, Антонина Павловна пришла снова. Без звонка, но на этот раз постучала, хотя у двери был звонок. Пальто на ней было старое, серое, рабочее, и в руках ничего, кроме сумки.

Катя пустила ее на кухню. В коридоре уже стояли две коробки с посудой, перемотанные скотчем, и свекровь обошла их боком, придерживая полу пальто.

– Валера у меня ночует, – сказала она, садясь. – Сказал, тут ему невыносимо. Лежит на диване, телевизор смотрит. С работы, говорит, отпросился.

– Ему Рустам звонит?

– Звонит. Он телефон под подушку прячет, думает, я не слышу. – Антонина Павловна помолчала, разглаживая на столе невидимую складку на клеенке. – Я у него в куртке еще бумажку нашла. Маленькую, на десять тысяч. Это уже шестая.

Катя ничего не сказала. Она резала хлеб, хотя есть никто не собирался, и нож шел криво.

– Ты правда уезжаешь? – спросила свекровь. – Совсем? Он же обещает, Катя. Мне вчера на коленях обещал, как тебе тогда. Говорит, в группу эту пойдет. Может, правда пойдет?

– Может, – сказала Катя. – Пусть идет.

– А ты?

Катя положила нож, вытерла руки о полотенце и повернулась.

– Антонина Павловна, я больше не могу. Я каждый день просыпаюсь и первым делом лезу в банковское приложение смотреть, что он снял. Я на работе вздрагиваю, когда незнакомый номер звонит, думаю, это Сомов или этот, Рустам. Я двенадцать лет прожила, а у меня в голове одни его долги. Я так жить не хочу. Я не могу каждый раз верить, что последний.

Свекровь долго смотрела на нее. Потом взяла кусок хлеба из тех, что Катя нарезала, отломила корку, покатала в пальцах и положила обратно.

– Я тебя жадной называла, – сказала она. – При всех. При Зине, при Свете. А он у меня сидел и кивал.

Катя пожала плечами и снова взяла нож.

– Можно я тебе звонить буду? – спросила Антонина Павловна, не поднимая глаз. – Иногда. Просто так, не про него.

– Звоните, – сказала Катя. – Только не по утрам, у меня с восьми прием.

В субботу Катя уезжала. Грузчиков она не звала, коробок было шесть, и их согласился отвезти на своей «Ниве» коллега из рентгена, Андрей Палыч, которому она когда-то помогла с путевкой для матери. Он молча таскал коробки вниз, а Катя стояла в пустой комнате и проверяла, все ли зарядки выдернула из розеток.

Валеры дома не было. Он прислал утром одно сообщение: «Можешь не уезжать, я все решу». Катя прочитала и не ответила.

Антонина Павловна приехала к одиннадцати. Она стояла у подъезда, пока Андрей Палыч укладывал в багажник последнюю коробку, и держала в руках тот самый белый конверт с аптечной резинкой.

– Я ему не отдала, – сказала она, когда Катя спустилась. – Дачу тоже пока не выставила. Подумала, успеется.

– Правильно.

– Вот, возьми. – Свекровь протянула конверт. – Тебе квартиру снимать, залог там, мебель какую. Бери, не выпендривайся.

Катя посмотрела на конверт, на руки свекрови в вязаных перчатках, на резинку.

– Не возьму, Антонина Павловна.

– Да почему?! Я ж от души!

– Я знаю. – Катя закрыла пальцами ее ладонь вместе с конвертом и отодвинула обратно. – Вы зубы себе сделайте. Вы же хотели. Чтобы рот открывать не стыдно было.

Свекровь постояла, держа конверт, потом сунула его в сумку и защелкнула замок. Андрей Палыч посигналил коротко, деликатно. Катя села на переднее сиденье, свекровь стояла у подъезда и не махала, просто стояла в своем сером пальто, сжимая ремень сумки, пока «Нива» не свернула за угол.

Через неделю Катя заехала к ней после смены. Она привезла пустую банку из-под аджики, вымытую и с крышкой, потому что Антонина Павловна дважды спрашивала про нее по телефону, и это было единственное, о чем они вообще говорили.

Свекровь открыла с салфеткой у рта.

– Проходи, – сказала она невнятно. – Я из стоматологии. Слепки сегодня снимали, весь рот как деревянный.

Они сидели на кухне, Антонина Павловна наливала чай одной рукой, второй придерживая щеку. Валера у нее больше не ночевал: съехал к приятелю, сказал матери, что у того свободная комната. На три собрания по средам он так и не сходил. Сходил на одно, вернулся злой и сказал, что там одни алкаши и неудачники.

Телефон на подоконнике зазвонил. Антонина Павловна посмотрела на экран, и Катя тоже увидела: «Сынок».

Свекровь нажала на громкую связь и положила телефон на стол между чашками.

– Мам, привет, – голос Валеры был бодрый, свойский. – Ты как? Слушай, тут такое дело, мне до пятницы буквально пятнадцать. Буквально, мам. Рустам совсем озверел, на работу приходил. Я тебе с зарплаты сразу…

– Валера, – сказала Антонина Павловна.

– Ну мам, ну я ж говорю, с зарплаты…

– Валера, ты мне сначала все бумажки привези. Все, какие есть. И напиши на листке, сколько ты проиграл. С самого начала, с прошлой осени, вот как есть, всю сумму. Привезешь, сяду, посчитаю. Тогда поговорим.

В телефоне стало тихо, только где-то на фоне у Валеры работал телевизор.

– Мам, ты чего? Это Катька тебе в уши надула? Она там у тебя, что ли?

– Привезешь бумажки, тогда и поговорим, – повторила Антонина Павловна и нажала отбой.

Она перевернула телефон экраном вниз, отодвинула его к хлебнице и придвинула к Кате вазочку с сушками.

– Бери, – сказала она, все еще держась за щеку. – Мне их теперь нельзя, а выбросить жалко.

Оцените статью
Я отказалась платить по распискам мужа. Свекровь обижалась на меня ровно до того дня, когда узнала, на что он тратил
— Ты всегда будешь мамин сынок, а не мой муж! — крикнула я, собирая чемодан, пока свекровь торжествовала