«Родне билеты обеспечишь! Ты же не зря на железной дороге работаешь!» — приказал муж. Я не стала спасать его репутацию

— Семья требует жертв, Света, особенно когда на кону стоит престиж нашей фамилии и уважение всей родни! — Пётр оперся локтем о край гладильной доски, словно позировал столичному скульптору для чугунного памятника на привокзальной площади, хотя домашние трико с оттянутыми на коленях пузырями сильно портили образ важного барина.

У моего мужа была удивительная, почти сказочная особенность: он обожал совершать широкие купеческие жесты, но непременно за чужой счет. Если бы безграничная щедрость за счет собственной жены входила в программу областных состязаний, Пётр давно бы носил на груди тяжелую связку золотых медалей и принимал поклоны у районного гастронома. Широта мужской души у некоторых граждан — крайне занимательная штука: чем громче человек кричит о своем небывалом влиянии, тем плотнее он сидит на шее у своей супруги.

Я поставила горячий утюг на специальную железную решетку, выпустила густое облако пара и посмотрела на домашнего благодетеля. На доске лежала моя форменная блузка со скромными железнодорожными петлицами — та самая вещь, которая почему-то действовала на воображение Петра сильнее, чем восточные сказки про волшебную лампу и ковер-самолет.

— И каких же именно жертв требует от меня твоя фамилия в этот вечер, Петя? — поинтересовалась я, разглаживая ладонью свежий воротничок. — Надеюсь, мне не нужно переписывать наше локомотивное депо на твою маму или вручную переводить стрелки под Ростовом?

— Не паясничай, — муж надул щеки и прошелся по комнате от серванта к окну, заложив большие пальцы за резинку своих видавших виды штанов. — Дело серьезное. Лето в разгаре, люди тянутся к морю, к южному солнцу. Моя мама заслужила достойный отдых в пансионате. С ней едет сестра Галина со своим Валерой. Я уже дал им твердое мужское слово, что дорогу туда и обратно они не оплачивают. Ты завтра же пойдешь к своему начальству и выпишешь на всю компанию бесплатные купейные билеты на южный скорый поезд. Желательно на нижние полки, потому что маме тяжело лазать наверх, а у Галины вечно тяжелые сумки с домашней снедью.

Я выдернула шнур утюга из розетки и села на стул возле гладильной доски, любуясь вдохновенным профилем супруга.

— Петя, — сказала я, складывая руки на коленях. — Скажи мне честно: кем я, по-твоему, тружусь в депо? Хозяйкой пароходов и привокзальных буфетов? Или тайным заместителем министра путей сообщения?

— Ты крутишься в системе! — ответил муж, выставив вперед указательный палец, будто зачитывал царский указ на ярмарке. — В депо! При железной дороге! А там все свои. Подойдешь к начальнику станции или кто там у вас ведает распределением мест, подмигнешь, поставишь коробку шоколадных конфет, проштампуешь служебную бумагу с круглой печатью — и порядок! Не мне тебя учить, как дела решаются между серьезными людьми.

Вот оно, любимое выражение моего супруга — «серьезные люди». На своем складе пиломатериалов на окраине города Пётр только и делал, что прохаживался вдоль высоких штабелей с сосновыми досками в потертой кожаной жилетке со множеством карманов, терял накладные на шифер и кричал грузчикам: «Куда прешь поддон, леший тебя дери!» Вечерами с этой самой жилетки в прихожей осыпалась мелкая древесная стружка, которую мне приходилось подметать веником. Однако в кругу своей многочисленной родни из районного городка Пётр держался так, будто все поезда страны трогаются с места исключительно по его личному разрешению.

Через мои же руки в ремонтном депо ежедневно проходили пухлые папки с актами списания тормозных колодок, ведомости на выдачу промасленной ветоши, накладные на чугунные сцепки, графики отпусков слесарей и табели учета смен. Полагался ли мне по трудовому договору бесплатный проезд? Разумеется, полагался — ежегодно, исключительно на мое имя, по предварительному заявлению в отдел кадров и с оформлением именного требования. Никакие свекрови, родственницы со своими мужьями, племянники и соседские кошки в это требование вписаны быть не могли.

Об этом порядке Пётр слышал от меня многократно. Но у моего мужа слух был устроен по принципу дырявого дуршлага: всё, что касалось правил и законов, пролетало сквозь его уши без задержки, зато любое упоминание дармовщины застревало в голове намертво, обрастая сказочными подробностями. Еще весной он пытался пообещать соседу по гаражу, что я достану тому списанные шпалы и рельсы для дачного сарая, и долго обижался, когда я посоветовала ему сложить сарай из собственных пустых обещаний.

— Петя, давай спустимся с министерских небес на наш грешный линолеум, — сказала я, снимая выглаженную блузку с доски и вешая ее на деревянные плечики. — В нашем депо чинят грузовые электровозы. Если твоя мама с Галиной и Валерой согласны ехать к Черному морю верхом на чугунной колесной тележке в компании ящика с густой смазкой, я завтра же спрошу у старшего мастера в цеху, не завалялась ли у него лишняя рама. А пассажирскими кассами я не командую, бесплатных билетов для многочисленной родни в природе не существует, и выписывать их мне никто не позволит.

Пётр остановился посреди гостиной и громко фыркнул, разводя руками так широко, что едва не задел стеклянные подвески на люстре.

— Света, ну до чего же ты несговорчивая женщина! — воскликнул он, качая головой. — Ну неужели обязательно упираться лбом в ваши скучные правила? Прояви житейскую хитрость! Надави на нужные педали! Скажи в отделе кадров, что это твои ближайшие родственники или почетные гости. Придумай что-нибудь! Я ведь не просто так намекнул — я во всеуслышание объявил на юбилее у дяди Толи в поселке, что наша семья ездит по стране с ветерком и без затрат, потому что у меня в железнодорожном ведомстве всё схвачено!

Тут мне стало совсем весело. Картина вырисовывалась яркая, хоть на выставку отправляй: сидит мой Пётр за праздничным столом в гостях, куда я не смогла поехать из-за квартальной сверки ведомостей, уплетает чужой домашний студень с горчицей и под восхищенные вздохи провинциальных тетушек раздает направо и налево царские подарки.

— Значит, это у тебя в железнодорожном ведомстве всё схвачено? — уточнила я, аккуратно складывая гладильную доску. — Вот и славно. Раз это ты объявлял на юбилее у дяди Толи, что у тебя везде свои люди, то завтра поутру надевай свою нарядную жилетку с карманами, шагай к начальнику вокзала и требуй отдельный вагон. Можешь даже сослаться на свой склад досок — вдруг начальник вокзала как раз баню на даче строит и мечтает с тобой познакомиться.

— Ты что, смеешься над родным мужем?! — закричал Пётр, топая ногой в мягком тапке. — Ты понимаешь, в какое нелепое положение ты меня ставишь перед людьми? Галина — женщина въедливая, она же на своем хлебозаводе на весь район разнесет, что Пётр пустозвон! Мама расстроится, обидится до глубины души! Ты обязана меня выручить!

— Петя, твой авторитет — это твое личное огородное пугало, — ответила я, убирая сложенную доску в нишу за платяным шкафом. — Сам его наряжал, сам вокруг него и хороводы води. Я на своем месте дорожу добрым именем грамотного работника, а не просительницы с коробкой дешевого зефира под мышкой. Кассы на вокзале открыты с утра до вечера, электронная продажа билетов на сайте вокзала работает без перерывов на обед. Пусть родственники покупают билеты на общих основаниях, как все порядочные пассажиры.

Муж сжал кулаки, его брови сошлись на переносице в суровую гармошку. Когда разумные доводы у Петра заканчивались, он всегда переходил к громким упрекам и жалобам на судьбу.

— Значит, вот как ты ценишь семейные узы! — проговорил он, глядя куда-то в угол потолка, словно призывал в свидетели люстру. — Чужим слесарям бумажки в папочки подшиваешь с радостью, а для близкой родни постараться лень! Ладно, Светлана, я твои слова запомнил. Но учти: этот разговор еще далеко не окончен!

После этого заявления Пётр зашагал на застекленную лоджию, где в углу, накрытый специально купленным бархатистым покрывалом, стоял главный предмет его обожания — новенький лодочный мотор. Эту блестящую игрушку Пётр приобрел в начале весны, выгребя подчистую все свои премии и приработки от разгрузки лесовозов, пока я со своей зарплаты меняла потекшие трубы в ванной и покупала продукты к ужину. На мотор он дышать боялся, подолгу любовался им перед сном и мечтал, как поедет на водохранилище с «нужными людьми» с соседней автобазы.

Я посмотрела на его сутулую спину за балконным стеклом, покачала головой и отправилась на кухню переворачивать котлеты на чугунной сковородке. Я прекрасно понимала, что означала угроза «разговор еще не окончен». Это значило, что завтра к нам пожалует подмога в лице моей свекрови Алевтины Ивановны.

Мое предчувствие оправдалось с точностью расписания скорого поезда. На следующий вечер, едва я успела переодеться после работы в домашнее ситцевое платье, в гостиную уверенным шагом вошла Алевтина Ивановна.

Моя свекровь всю жизнь проработала старшим кассиром в большом гастрономе еще в те благословенные времена, когда сдачу отсчитывали на больших деревянных счетах, а на каждого покупателя смотрели с таким подозрением, будто он уже спрятал за пазухой палку копченой колбасы. С выходом на пенсию привычка устраивать ревизии окружающим у нее только окрепла. На голове Алевтины Ивановны возвышался сложный начес, залитый лаком до каменной твердости, а в руках она держала огромный лакированный ридикюль. Тугая защелка на этой сумке щелкала так громко и сухо, словно кассовый аппарат в момент внезапного подсчета выручки.

Следом за матерью в комнату бочком проскользнул Пётр. При виде родительницы к нему вернулась былая прыть: он расправил плечи, выпятил грудь и посматривал на меня как школьный ябеда, который привел во двор старшего товарища.

Алевтина Ивановна прошла в середину комнаты, опустилась на диван и поставила свой грозный ридикюль себе на колени. Пётр устроился на стуле возле журнального столика.

— Здравствуй, Светлана, — сказала Алевтина Ивановна, буравя меня взглядом из-под насупленных бровей. — Пришла посмотреть тебе в глаза и выяснить, что это на тебя нашло. Петя мне вчера вечером пожаловался, сам не свой от расстройства! Это что же за новости такие в нашем доме? Почему мы с Галей должны кланяться каким-то чужим кассирам на вокзале, когда у нас невестка сидит у самого руля железной дороги?

— Здравствуйте, Алевтина Ивановна, — ответила я, садясь в глубокое кресло напротив дивана. — Рада видеть вас в добром здравии. Только Петя вам сильно приукрасил размеры моего руля. Я сижу не в кабине машиниста и не в кресле начальника вокзала, а за обычным столом со списками запчастей для ремонта товарных электровозов. И билетов в моем шкафу нет даже на пригородный автобус.

Свекровь махнула пухлой ладонью с массивным перстнем, словно отмахивалась от досадного пустяка.

— Ой, вот только не надо мне тут сказки рассказывать, Света! — заявила она, поправляя лакированный завиток на виске. — Я в торговле жизнь прожила и получше твоего знаю, как всё устроено на больших предприятиях! Кто возле склада сидит, тот всегда с жирным куском! У мясника — парная вырезка с черного хода, у пекаря — сдобные булки в сумке, а у железнодорожника — бесплатные купе для всей родни! Ты мне про свои запчасти голову не морочь, я женщина бывалая!

Логика у Алевтины Ивановны была непробиваемая: раз в старом гастрономе под прилавком прятали баночки с зеленым горошком для своих, значит, и в ремонтном депо под слесарным верстаком обязательно должен стоять запасной спальный вагон до самого Сочи.

— Алевтина Ивановна, — сказала я, расправляя складку на юбке, — времена черных ходов и знакомств через завскладом давно прошли. Сейчас каждое место в вагоне оформляется через общую компьютерную базу строго по паспорту пассажира. Бесплатное требование на проезд выписывают исключительно самому работнику депо, и передать его другому человеку нельзя ни за какие коврижки. Даже для родного мужа билет покупается за полную стоимость в обычной кассе, не говоря уже о свекрови, родственнице и ее супруге. Таков строгий порядок на всей железной дороге.

— Порядки она мне тут вычитывает! — всплеснула руками свекровь, и замок на ее ридикюле громко клацнул. — Ты только полюбуйся на нее, Петя! Мы к ней со всей широтой души, приняли в нашу дружную семью, а она нам казенные правила под нос сует! Да в хорошей родне не бывает слов «не положено»! Бывает только слово «не хочу»! Тебе просто лень порадеть для близких людей, вот и вся недолга! Сидишь там в своей конторе, боишься лишний раз начальству поклониться ради матери мужа!

Родственная признательность устроена удивительно просто: стоит тебе отказаться везти на собственном горбу чужой табор, как тебя тут же записывают в главные злодейки и разрушительницы домашнего очага.

— Вы совершенно правы, Алевтина Ивановна, — согласилась я, кивнув головой. — Кланяться начальству ради заведомого обмана я действительно не желаю. И терять хорошую должность со стабильным заработком ради того, чтобы Петя выглядел всемогущим барином на деревенских именинах, тоже не намерена.

— При чем тут обман?! — подал голос Пётр со своего стула, ерзая на сиденье. — Я же тебе вчера предлагал простой, житейский выход из положения! Если уж ты так дрожишь над своими бумажками в депо и боишься попросить у начальства служебную бронь, устрой всё тихо и благородно!

— Это каким же образом, любопытно узнать? — спросила я, хотя уже догадывалась, какую хитрость сейчас предложит мой изобретательный супруг.

Пётр подался вперед, положил локти на колени и заговорил с жаром ярмарочного фокусника:

— А вот каким! У тебя ведь на сберегательной карточке лежат отпускные и те деньги, которые ты с зимы откладывала на замену старых оконных рам в спальне. Возьми оттуда нужную сумму, зайди со своего компьютера на вокзальную страницу продажи билетов, купи купейные места на маму, Галю и Валеру, распечатай их на плотной бумаге у себя в конторе и шлепни сверху какой-нибудь фиолетовый штамп для важности! Например, «Проверено» или «Выдано в депо». А я скажу Галине, что это особые бесплатные талоны из закрытого запаса, которые я достал через управление дороги! И твоя совесть чиста, и мой почет в роду сохранен, и гости довольны! А рамы в спальне и старые простоят, чай не трескучие морозы на дворе!

Я откинулась на спинку кресла и перевела взгляд с Петра на Алевтину Ивановну. Свекровь сидела на диване и одобрительно кивала головой, так что ее каменная прическа слегка покачивалась в такт словам сына. По их разумению, эта затея была верхом семейной мудрости.

Только вдумайтесь в красоту замысла: муж хвастается перед родней своими вымышленными связями, а оплачивать этот купеческий разгул должна жена из своих заработанных отпускных, живя в квартире, которую я сама же и купила еще до нашего с Петром знакомства! Да еще и печать сверху поставить, чтобы родственница Галина нахваливала Петра на все лады и ставила его в пример своему Валере!

— Петя, — сказала я, глядя на мужа как на редкого жука в школьном гербарии. — У тебя несомненный талант сочинителя. Тебе не на базе сосновый брус пересчитывать надо, а сказки для взрослых писать. Но есть маленькая загвоздка: оплачивать твое хвастовство из своего кошелька я не стану.

— Света, ну что ты за человек такой прижимистый! — воскликнула Алевтина Ивановна, хлопнув ладонью по крышке своего лакированного ридикюля. — Деньги — это наживное, это пустые бумажки, сегодня они есть, а завтра нет! А почет и уважение в семье остаются навсегда! Неужели тебе какие-то деревянные окошки дороже доброго имени твоего законного мужа?! В настоящей семье всё общее, грех копейки прятать, когда речь идет о родных людях!

— Замечательные слова, Алевтина Ивановна, — я даже в ладоши хлопнула от удовольствия. — Просто золотые слова, их бы крупными буквами на воротах писать! Раз деньги — это пустые бумажки, а в настоящей семье всё общее, то зачем же трогать мои скромные отпускные? У нас ведь на балконе стоит прекрасный памятник семейному достатку — Петин лодочный мотор в заводской смазке! И заветная жестяная банка из-под леденцов монпансье на самом дне его ящика со слесарным инструментом в кладовке, куда он всю весну складывал шабашки от разгрузки машин с лесом, уверяя меня, что на базе задерживают жалование!

Пётр при упоминании жестяной банки из-под монпансье подскочил на стуле так, словно сиденье под ним внезапно раскалилось. Его глаза округлились, он схватился пальцами за ворот своей домашней футболки и быстро покосился в сторону коридора. О том, что я давно нашла его тайник, когда искала в кладовке садовые ножницы, муж и слыхом не слыхивал.

— Откуда ты взяла… Какая еще банка из-под леденцов?! — пробормотал Пётр, дергая себя за край футболки. — Там старые шайбы, шурупы да рыболовные грузила лежат!

— Богатые нынче грузила пошли в магазинах, бумажные да шуршащие, — заметила я. — Вот и доставай эту самую банку, Петя, покупай маме и сестре билеты в любой вагон, ставь сверху штамп со своего лесного склада «Оплачено из запасов мужского тщеславия» и катай родственников хоть до самого горизонта. А ко мне с этими разговорами больше не подступайтесь. Мое слово окончательное.

Алевтина Ивановна поджала губы, бросила на сына быстрый, цепкий взгляд кассира — про тайную заначку в ящике с шурупами она явно услышала впервые, и эта весть живо заинтересовала маменьку, — однако отступать перед невесткой было ниже ее достоинства.

— Ну гляди, Светлана, — сказала свекровь, поднимаясь с дивана и поправляя ремешок сумки на локте. — Упрямство до добра не доводит. Мы без твоих одолжений обойдемся. Мой сын — мужчина видный, при должности и со знакомствами, он и без твоего депо всё устроит в лучшем виде! Правда я говорю, Петенька?

— Разумеется, мама! — Пётр тоже вскочил со стула, выпятив подбородок, хотя коленки в вытянутых трико у него заметно подрагивали. — Еще просить она прощения будет, когда увидит, какие места я достал! Свет клином на ее конторе не сошелся, у меня свои ходы-выходы имеются!

Свекровь в сопровождении сына гордо удалилась в прихожую, словно одержала верх в большом споре, хотя на самом деле Пётр просто выпросил себе короткую отсрочку перед неминуемым ответом за свои пустые обещания.

Всю оставшуюся неделю в нашей квартире шло бесплатное домашнее представление. Пётр ходил из угла в угол с таинственным видом заговорщика, громко вздыхал возле двери кладовки, куда я после ухода свекрови демонстративно поставила ведро со шваброй, и каждый вечер уединялся на лоджии возле своего ненаглядного лодочного мотора, чтобы пошептаться по телефону.

Обрывки его речей отлично доносились сквозь открытую форточку в гостиную, и я, штопая дачные скатерти или перебирая свежую садовую клубнику на варенье, с большим интересом слушала эти соловьиные трели.

— Да не волнуйся ты, Галя, всё схвачено и договорено! — вещал Пётр в трубку басовитым голосом крупного начальника, то и дело поглядывая сквозь оконное стекло в комнату, чтобы проверить, слышу ли я его похвальбу. — Места держат в особом резерве управления дороги! Почему номера билетов не продиктовал? Так это же специальный служебный фонд, сестренка, такие бумаги выписывают строго перед самым отправлением поезда под личную расписку! Приезжайте с Валерой на машине к нам в выходной с утра пораньше, по дороге маму захватите. Посидим по-родственному, я вам торжественно вручу заветные билеты, Валера отгонит машину обратно в поселок, а на следующее утро — с песнями на южный поезд!

Я слушала эти заливистые рулады, засыпала клубнику сахаром в эмалированном тазу и диву давалась человеческому легкомыслию. На что надеялся мой благоверный? Расчет его был прост и незамысловат, как деревянные грабли в густой лебеде. Пётр искренне верил, что когда в выходной день в нашу гостиную войдут Галина, Валера и Алевтина Ивановна, мне станет невыносимо совестно перед гостями. Что я, женщина вежливая и аккуратная, побоюсь семейного позора, дрогну под громким напором районной родни, достану свою карточку с отпускными и покорно оплачу им билеты, лишь бы замять скандал.

Он мерил меня собственным аршином — меркой человека, который ради красивой позы за праздничным столом готов наобещать золотые горы, надеясь, что расплачиваться по его счетам будут другие.

Накануне выходных, разбирая в архиве нашего депо старые журналы учета ремонта, я рассказала об этих домашних хитростях своей старшей напарнице Тамаре Павловне — женщине с огромным житейским опытом, метким языком и характером бывалого ревизора.

Тамара Павловна отложила в сторону папку с накладными, поправила очки в роговой оправе и расхохоталась так заразительно, что за окном с ветки тополя вспорхнули воробьи.

— Ой, Светка, ну и артист твой Пётр! — проговорила она, качая головой. — Особый служебный фонд управления дороги! Да у нас сам главный инженер депо в прошлом месяце ловил билеты на юг через вокзальную кассу на общих основаниях, потому что внукам приспичило ехать в самый разгар лета! Только ты, голубушка, смотри не вздумай звонить этой его сестре Галине заранее и предупреждать ее по телефону!

— Почему же не позвонить? — удивилась я, подшивая ведомость в скоросшиватель. — Мне ведь чисто по-человечески неловко: люди соберутся, приедут из района за билетами, а тут пустое место.

— А потому, душа моя, что если ты позвонишь ей заранее, твой хитроумный Пётр мигом вывернет всю историю мехом внутрь! — Тамара Павловна подняла вверх карандаш. — Он тут же наплетет родне целую гору небылиц: мол, лежали у него в кармане готовые бесплатные билеты от самого начальника дороги, но вредная, завистливая жена Света позвонила кому-то в управление, наябедничала и всю малину им испортила назло свекрови! И останешься ты для всей его родни главной злодейкой на веки вечные, а он выйдет сухим из воды да еще и пострадавшим благодетелем! Нет уж, пусть ягодка дозреет! Пусть они приедут лично, сядут на диван и потребуют с него эти самые министерские билеты при тебе! Вот тогда и поглядим, как твой павлин будет хвост прятать!

В совете Тамары Павловны была такая глубокая житейская мудрость, что я от души поблагодарила ее за науку. Действительно, выгораживать взрослого хвастуна и прикрывать последствия его собственного длинного языка — занятие не только пустое, но и вредное. Чтобы человек навсегда отучился раздавать щедрые обещания за чужой счет, он должен лично держать ответ перед теми, кому наобещал чудес.

Вечером перед выходным Пётр вернулся со своего лесного склада непривычно рано. Он весь вечер крутился на кухне, сам без напоминаний вынес мусорное ведро, принес из булочной свежий батон и даже рассыпался в похвалах молодой тушеной капусте с укропом, которую в обычные дни называл «травой для козлят».

— Светочка, — заговорил он наконец, когда я убирала чистые тарелки в навесной шкафчик. — Ведь завтра с утра Галя с Валерой на своей машине из района приедут, и маму по пути заберут. Поезд-то у них уже послезавтра утром отходит, им билеты на руки получить надо… Ты ведь не допустишь, чтобы родные люди остались у разбитого корыта? Ты же у меня женщина добрая, отходчивая. Пошумела для порядка, показала нрав — и будет. Скажи, где билеты-то распечатанные лежат? В твоей рабочей сумке?

Я закрыла дверцу кухонного шкафчика, повернулась к мужу и посмотрела на него самым спокойным взглядом.

— В какой такой рабочей сумке, Петя? Ты же мне сам при своей маме на днях гордо объявил, что в моих одолжениях не нуждаешься, что свет клином на моем депо не сошелся и у тебя имеются собственные тайные ходы в управлении. Я и не стала лезть со своими советами под руку такому могущественному человеку. Неужели твои тайные ходы вдруг заросли бурьяном?

Пётр замер посреди кухни. Его глаза забегали от хлебницы к занавескам, он принялся теребить пуговицу на своей домашней рубашке.

— Света, ты что же это делаешь?! — вскрикнул он, хватаясь обеими руками за виски. — Ты хочешь сказать, что ты вообще ничего не оформляла?! Даже за деньги на сайте вокзала не купила?!

— Разумеется, не купила, — ответила я. — Во-первых, откуда мне знать паспортные данные твоей родственницы и ее мужа? А кроме того, я тебе еще в тот самый вечер, когда ты завел этот разговор у гладильной доски, простыми и понятными словами объяснила: чужие билеты я не выписываю и из своих отпускных не оплачиваю. Ты моим словам не внял и решил играть роль богатого покровителя до самого конца. Вот завтра утром и доиграешь перед родней. Спокойной ночи, Петя, мне завтра выспаться хочется.

Что тут поднялось в квартире! Пётр бегал по комнате, хватался за телефон, пытался дозвониться какому-то знакомому кладовщику, чей сват когда-то работал проводником почтового вагона, но в поздний час трубку никто не брал. Затем он бросился к компьютеру в углу гостиной, долго стучал пальцами по кнопкам, заглядывая в расписание поездов, и после долгих вздохов ушел ворочаться на диван. Я же прикрыла дверь в спальню и спала крепким, безмятежным сном человека с чистой совестью и целыми сбережениями.

Утро выходного дня началось с бодрого, требовательного звонка в прихожей, от которого даже воробьи за окном вспорхнули с жестяного отлива.

В квартиру вошла шумная, нарядная компания родственников. Впереди шагала сестра мужа Галина— женщина крупная, громогласная и решительная, работавшая главным бухгалтером на районном хлебозаводе. Голос у Галины был такой зычный, что ее без всякого телефона было слышно на соседней улице. Одета родственница была в ярко-розовую блузку, густо усыпанную огромными нарисованными пионами, отчего казалось, что в нашу комнату внесли парадную клумбу из дома культуры.

Следом за ней шел ее муж Валера — мужчина прижимистый, смекалистый и хозяйственный, с цепким взглядом человека, который в чужом доме с порога прикидывает стоимость обоев и крепость дверных петель. В руках Валера нес плетеную корзинку с домашними гостинцами, прикрытую чистой льняной салфеткой. Замыкала шествие Алевтина Ивановна в широкополой соломенной шляпе с пластмассовыми вишенками на боку и со своим неизменным лакированным ридикюлем на сгибе локтя.

Все гости прошли в гостиную: Галина и Алевтина Ивановна чинно расселись на диване, а Валера поставил корзинку у ножки кресла и присел на стул. Я устроилась в кресле напротив них.

— Ну, встречайте дорогих гостей, хозяева! — прогремела Галина, обмахиваясь сложенной районной газетой. — Ух и печет сегодня солнышко! Мы с Валерой спозаранку из поселка выехали, тетю Алю у ее подъезда забрали — и прямиком к вам! Там в корзинке домашние яички и свежие пирожки с капустой, к обеду пригодятся. Петя, ну где ты там копаешься, наш благодетель? Выноси скорее наши заветные купейные билеты, нам ведь еще с Валерой обратно в район ехать — машину в гараж поставить да чемоданы к утреннему поезду собрать!

Пётр вышел из спальни в гостиную и остановился возле круглого стола. На нем была наспех наброшенная клетчатая рубашка, застегнутая вкривь и вкось, так что левый край ворота торчал заметно выше правого. В руках он зачем-то вертел пустой картонный скоросшиватель с завязками.

— Здравствуй, Галя… Привет, Валера… Здравствуй, мама, — проговорил Пётр глухим голосом, глядя куда-то на носки своих домашних тапок и перебирая пальцами тесемки скоросшивателя. — Тут такое дело приключилось… непредвиденная задержка в управлении…

Галина мгновенно перестала обмахиваться газетой и положила ее на колени. Ее брови сошлись на переносице, а взгляд стал колючим, как у ревизора при виде пустой кассы. Алевтина Ивановна тоже подалась вперед, крепче прижав ридикюль к поясу.

— Какая еще задержка в управлении, Петя? — спросила Галина, упирая руки в крутые бока, обтянутые пионами. — Ты нам загадки-то не загадывай! Поезд завтра поутру отходит, у нас с тетей Алей чемоданы наготове стоят! Выкладывай давай наши бесплатные бланки, мы паспорта для сверки привезли!

Пётр затравленно покосился в мою сторону и вдруг решился на отчаянный, мелкий фокус. Он махнул пустым скоросшивателем в направлении моего кресла и громко заявил:

— Да вот у Светланы спросите, почему бланков нет! Это всё она устроила! Я всю неделю хлопотал, договорился с большими начальниками, места для вас держали до последнего, оставалось только забрать готовые билеты у нее в депо и поставить печать, а она из чистого упрямства отказалась подписывать бумаги и отменила наш заказ! Заявила мне, что для моей родни и пальцем не пошевелит!

Алевтина Ивановна тут же подхватила эту песню и всплеснула руками:

— Я так и знала! Я сердцем чуяла неладное, Галя! Она ведь мне еще на неделе прямо в глаза высказала, что помогать нам не желает! Вот тебе и родня! Сорвала матери и сестре поездку к морю!

Галина повернулась ко мне, собираясь обрушить на мою голову всю мощь своего бухгалтерского негодования, но я спокойно подняла со столика тонкую служебную брошюру с правилами нашего предприятия, которую специально принесла с работы в сумочке, и протянула ее гостье.

— Минуточку внимания, уважаемые родственники, — сказала я, глядя прямо в глаза кузине. — Прежде чем вы начнете искать виноватых, давайте посмотрим в настоящий документ. Галя, ты главный бухгалтер с огромным опытом и прекрасно отличаешь строгую отчетность от пустых басен. Открой эту памятку на закладке и прочитай вслух правила выписки служебных билетов.

Галина взяла брошюру из моих рук, нацепила на нос очки, висевшие у нее на цепочке поверх пионов, раскрыла страницу с закладкой и пробежала глазами по печатным строчкам.

— Так… — протянула Галина, поправляя оправу очков.

— «Бесплатное требование на проезд по железной дороге выдается исключительно самому работнику депо… Передача проездных документов родственникам, знакомым или посторонним гражданам, а также оформление билетов на членов семьи, не состоящих на полном содержании работника, строго воспрещается». Это что же такое выходит, братец?

— А выходит самая простая правда, Галя, — продолжила я, глядя на Петра, который мял в руках картонный скоросшиватель. — Никаких бесплатных билетов для родни в нашем депо сроду не водилось. И никакого заказа в управлении дороги Пётр не делал, потому что его туда даже через вахту без пропуска никто не пустит. В тот самый вечер, когда Пётр потребовал от меня бесплатные купе для вашей компании, я ему ясно объяснила, что это невозможно по закону. Мало того: на днях Пётр вместе с мамой пытались заставить меня купить вам обычные платные билеты на мои личные отпускные деньги, шлепнуть на них фиолетовый штамп депо для отвода глаз и соврать вам, будто это бесплатный подарок от Петиных высоких покровителей. Я отказалась участвовать в этом обмане. А Пётр до сегодняшнего утра кормил вас обещаниями по телефону, рассчитывая, что при вашем появлении мне станет неловко и я молча оплачу его хвастовство из своего кошелька.

Валера на своем стуле громко хмыкнул, покачал головой и с любопытством уставился на Петра. Алевтина Ивановна отвела глаза к окну, принявшись перебирать пальцами защелку на своем ридикюле — ведь про разговор о штампе и моих отпускных я сказала чистую правду, и возразить свекрови было нечего.

Галина медленно сняла очки с носа, сложила дужки с сухим щелчком, вернула мне служебную брошюру и поднялась с дивана во весь свой внушительный рост.

— Значит, вот какие у тебя ходы-выходы в управлении, братец… — проговорила она, шагнув к столу, возле которого переминался с ноги на ногу Пётр. — Значит, закрытый служебный запас? Личная подпись накануне отправления?! Да ты хоть соображаешь своей пустой головой, что ты натворил своим длинным языком, хвастун ты ярмарочный?!

— Галя, ну подумаешь, вышла заминка… — Пётр сделал шаг назад к окну, прижимая скоросшиватель к груди. — Ну откроете сейчас расписание вокзала в телефоне и купите билеты за свои деньги, велика ли беда! Вы же всё равно собирались ехать к морю!

— За свои деньги перед самым отправлением?! — закричала Галина так зычно, что в серванте зазвенела стеклянная посуда. Она расстегнула свою сумочку, вытащила оттуда пухлую записную книжку в клеточку на резинке и раскрыла ее перед самым носом Петра. — На, полюбуйся, благодетель ненаглядный! Читай, что тут моей рукой записано!

И тут открылась такая подробность, от которой даже я, хорошо изучившая повадки своего супруга, только головой покачала.

Оказывается, расчетливая и бережливая Галина еще ранней весной, в самом начале открытия продаж на летние поезда, выловила через электронную кассу на сайте дороги отличные недорогие билеты в хороший вагон с воздушным охлаждением на всю их компанию — на себя, на Валеру и на Алевтину Ивановну! Выкупила удобные нижние полки в середине вагона по самой выгодной весенней цене, аккуратно переписала номера заказов в свою клеточную книжечку и жила со спокойной душой.

Но на весенних праздниках к ним в районный поселок приехал погостить Пётр. Услышав за обедом, что родственники купили простые билеты за собственные заработанные деньги, мой супруг принялся с важным видом поучать и отчитывать их! Он назидательно выговаривал матери и сестре, что родне такого уважаемого человека негоже трястись в простом вагоне и тратить семейные деньги, когда его жена «сидит на железнодорожных билетах», и буквально вынудил Галину сдать купленные билеты обратно! Сам стоял над душой, пока Галя отменяла заказ в телефоне, и приговаривал: «Сдавай, сестра, не срами мою фамилию перед соседями, верни себе деньги на южные персики, а проезд в лучшем купе я беру целиком на себя!»

— И я ведь, простофиля, поверила этому сказочнику! — гремела Галина на всю комнату, помахивая записной книжкой перед Петром. — И вы, тетя Аля, мне тогда весь вечер твердили: «Слушайся Петеньку, Петенька зря не скажет, у него всё схвачено, зачем лишние деньги переплачивать!» Сдали мы те чудесные весенние билеты, еще и сбор кассовый за возврат потеряли! А вернувшиеся деньги тут же добавили за путевки в пансионат, чтобы взять комнаты получше, с балконом и видом на кипарисовую аллею!

Алевтина Ивановна при упоминании оплаченного пансионата с кипарисовой аллеей встрепенулась на диване, словно кассир, обнаруживший пропажу выручки. Ее соломенная шляпка с вишенками съехала набок, а взгляд, устремленный на сына, мигом утратил всякую былую кротость.

— Погоди, Галя… — проговорила свекровь, поднимаясь с дивана. — Как же это — нет билетов? Но ведь у нас в пансионате всё вперед оплачено! И деньги там никому не возвращают, если опоздать к заезду! Мы что же теперь, никуда не уедем?! Мои отпускные путевки пропадут даром?!

— Сейчас проверим, куда и за какую цену мы уедем! — объявила Галина, доставая из кармана телефон и быстрыми пальцами открывая расписание поездов. — Валера, поди сюда, погляди свежим глазом, какие места на завтрашний утренний поезд остались, а то у меня от возмущения строчки прыгают!

Валера поднялся со стула, подошел к жене, заглянул в экран телефона и поскреб в затылке.

— Да пусто там, Галя, — доложил он. — Ни простых мест, ни обычных купе давно нет. Середина лета, выходной день, все южные поезда раскуплены подчистую.

— Как это пусто?! — всплеснула руками Алевтина Ивановна, роняя свой ридикюль обратно на диван. — Вообще ни единого местечка во всем поезде?!

— Ну отчего же, — уточнил Валера, водя пальцем по стеклу экрана. — В нашем скором поезде, который завтра утром идет к морю, имеются свободные места в мягком спальном вагоне повышенной комфортности для важных господ. Ковры на полу, широкие диваны с бархатной обивкой, телевизор на стене, горячий обед с доставкой в купе и дорожные тапочки в подарок. Только вот цена на эти бархатные диваны перед самым отправлением — кусачая…

Валера громко озвучил полную стоимость проезда на всю их компанию туда и обратно в этом самом мягком вагоне. Сумма прозвучала такая внушительная, что Пётр выронил свой картонный скоросшиватель на пол и опустился на стул возле окна. Каждое такое место стоило дороже, чем вся их весенняя покупка в оба конца!

— Сколько-сколько?! — вскрикнула Алевтина Ивановна, широко раскрыв глаза. — Да за такие деньжищи можно на наемной карете с бубенцами до самого моря доехать! У меня на карточке и близко такой суммы нет, я только на фрукты да на морские прогулки пенсию приберегла!

Галина убрала телефон в карман, повернулась к Петру и уперла руки в бока. В эту минуту главный бухгалтер районного хлебозавода выглядела строже любого начальника ревизионной комиссии.

— Значит так, братец Пётр, — сказала Галина, глядя на него сверху вниз.

— Слушай меня внимательно. Света перед нами чиста: она нам золотых гор не сулила, за язык тебя на юбилее не тянула и наши дешевые весенние билеты сдавать не принуждала. Это целиком твоя вина! В товарном вагоне с углем я к морю не поеду, и терять оплаченные путевки в пансионат из-за твоего вранья мы с Валерой и тетей Алей не позволим!

— И чего же ты от меня добиваешься, Галя? — спросил Пётр, озираясь по сторонам в поисках поддержки.

Он посмотрел на мать, надеясь на привычную защиту, Но Алевтина Ивановна решительно встала рядом с дочерью!

Когда под угрозой оказались ее собственные сбережения, отданные за южную путевку, и долгожданный отдых у моря, вся слепая вера в непогрешимость сына разлетелась в пух и прах, уступив место суровой расчетливости бывшей старшей кассирши.

— А того мы добиваемся, Петя, чтобы ты отвечал за свои обещания! — заявила Алевтина Ивановна, грозя сыну пальцем прямо из-под соломенных вишенок. — Ты мне и Гале всю весну голову кружил? Кружил! Хвалился за столом у дяди Толи, что проезд устроишь? Хвалился! Уговорил Галю сдать хорошие недорогие билеты? Уговорил! Вот теперь доставай свои запасы и оплачивай нам этот самый мягкий вагон с телевизором и обедами! Потому что иначе наши путевки сгорят, и ты мне тогда всю стоимость пансионата до последней копеечки возместишь!

Я сидела в кресле и не могла отказать себе в удовольствии вернуть мужу его же недавние поучения.

— Да-да, Петя, не робей, — напомнила я супругу его собственные слова. — Ты ведь сам на днях провозглашал у гладильной доски: семья требует жертв, особенно когда на кону стоит престиж фамилии и уважение всей родни! Деньги — это пустые бумажки, а почет остается навсегда! Самое время проявить житейскую смекалку и порадеть для близких людей!

Галина тут же подхватила мою мысль:

— Вот-вот! Престиж фамилии дороже бумажек, братец! У нас с Валерой на банковской карточке отложена ровно та сумма, которую мы весной собирались потратить на обычные билеты туда и обратно. Чужого нам не надо, мы люди совестливые, свою весеннюю долю мы сами со счета заплатим. А всю огромную разницу за этот твой министерский вагон с бархатными диванами и горячими обедами выкладывай из своего кармана прямо сейчас! Время не ждет, последние места расхватают!

Пётр замахал руками, словно отбивался от пчелиного роя, и зачастил, ерзая на стуле:

— Да откуда же у меня такие деньжищи возьмутся, вы что, сговорились все?! Я простой работник базы, у меня до получки в кошельке ветер гуляет! Света, ну хоть ты им слово замолви, одолжи мне со своих оконных денег, мы же с тобой родные люди!

— Недельный урок пошел не впрок, — заметила я, качая головой. — Мои сбережения, Петя, пойдут на новые рамы для моих окон и на мой законный отпуск. Зато у тебя в кладовке, на самом дне железного ящика с отвертками и клещами, в круглой жестяной банке из-под леденцов монпансье лежит богатый запас наличных. А на лоджии под бархатистым покрывалом скучает новенький лодочный мотор с магазинными чеками, который ты купил для своих забав. Я на этот мотор ничуть не претендую и при свидетелях даю полное согласие: распоряжайся своей игрушкой и выручай родню. Ведь в дружной семье, как справедливо заметила Алевтина Ивановна, жалеть добро для близких людей — большой грех!

Глаза Алевтины Ивановны и хозяйственного Валеры заблестели с одинаковым живым интересом.

— Ах вот оно что! — воскликнула свекровь, поворачиваясь к сыну. — Значит, матери родной ты на прошлой неделе плакался, что на обновку денег нет, а сам в ящике с железками пачки прячешь?! Ну-ка, Петя, неси сюда свою леденцовую банку, не срамись перед родней!

Пётр неохотно поднялся со стула, поплелся в кладовку и под бдительным присмотром Галины вынес в гостиную заветную жестяную банку с нарисованными фруктами на крышке.

Алевтина Ивановна взяла банку прямо у него из рук, сняла жестяную крышку и с быстротой опытного кассира пересчитала плотную пачку купюр, которую Пётр всю весну тайком копил на рыболовные снасти, надувную лодку и поездки с приятелями.

— Маловато будет! — объявила свекровь, сверившись с суммой на экране телефона в руках Галины. — Эту наличность мы сейчас отдаем Валере, но ее хватит только на то, чтобы перекрыть разницу за билеты в сторону моря! А на какие шиши мы будем брать обратные билеты с юга?!

И тут слово взял рассудительный Валера, который уже успел шагнуть на лоджию, приподнял бархатистое покрывало и со знанием дела осмотрел блестящий лодочный мотор Петра, заглянув даже в пакет с инструкцией и товарным чеком.

— А я могу выручить шурина по-родственному, — предложил Валера, выходя с лоджии обратно в комнату. — Мотор у тебя, Петя, справный, пылинки на нем нет, блестит как новенький, и чек магазинный в полном порядке. Мне как раз на мою деревянную лодку в поселке такой агрегат позарез нужен, мой старый совсем чихать начал. У меня на банковской карточке лежат хозяйственные накопления. Конечно, полную магазинную цену я тебе не дам — сам понимаешь, вещь уже с рук, да и выручаю тебя в крайний час. Но ровно столько, сколько не хватает на покупку обратных билетов для всей нашей компании, я сейчас же со своей карточки доплачу в кассу через телефон. А ты мне взамен отдаешь наличные из банки и этот самый мотор со всеми документами, чехлом и канистрой! Прямо сейчас в багажник моей машины и погрузим!

Пётр схватился руками за голову и опустился обратно на стул. Этот мотор был его главной отрадой, предметом гордости перед мужиками на складе, ради которого он всю весну прибеднялся дома! А теперь бережливый Валера предлагал забрать его сокровище согромной уступкой в цене, чтобы оплатить мягкий вагон собственной жене и теще!

— Валера, побойся бога! — взмолился Пётр, глядя на лоджию с такой тоской, будто прощался с родным дитятей. — Да этот мотор в магазине целое состояние стоит! Я его даже на речку еще не возил, только в бочке с водой на складе заводил!

— Так ведь семья требует жертв, Петя! — дружно ответили ему Галина и Алевтина Ивановна, а свекровь еще и строго прикрикнула: — Не вздумай жадничать, сын! Тебе зять руку помощи протягивает в трудную минуту, выручает тебя от позора перед людьми, а ты за железяку цепляешься! Отдавай мотор с бумагами и диктуй Валере данные, а то билеты уйдут и мы из-за тебя путевки потеряем!

Смотреть на то, как Валера, пересчитав и убрав в карман всю наличность из Петиной жестяной банки, прямо с телефона оплачивает со своей банковской карточки дорогие билеты в мягкий спальный вагон, было истинным удовольствием. Пётр сидел на стуле совершенно потерянный, глядя на опустевшую банку из-под монпансье, которую Галина вернула ему прямо в руки.

Когда электронные билеты пришли на телефон, Галина тщательно проверила каждую фамилию, кивнула головой и скомандовала:

— Ну вот, теперь полный порядок! Прокатимся к морю с царским почетом на бархатных диванах за счет нашего щедрого братика! Валера, бери документы на мотор, а Петя пусть сам агрегат с канистрой вниз к нашей машине несет и в багажник укладывает — ты ведь за рулем впереди еще дорогу крутить будешь!

И недавний «повелитель железных дорог», пыхтя и отдуваясь под тяжестью собственного лодочного мотора, покорно поплелся вниз по лестнице к подъезду, где стоял вместительный универсал Валеры. Родственники попрощались со мной куда вежливее, чем здоровались утром, забрали свою корзинку, оставив на кухне блюдо с пирожками, и уехали в район собирать чемоданы к завтрашнему утреннему поезду.

Проводив родственников и собственноручно уложив свой ненаглядный мотор в чужой багажник, Пётр поднялся обратно в квартиру.

Весь его бывший купеческий гонор выветрился без остатка. Он вошёл в гостиную и замер возле стола: посреди комнаты стояли несколько пустых картонных коробок, рядом лежали моток шпагата, его знаменитая кожаная жилетка со множеством карманов и пустая жестяная банка из-под монпансье.

Пётр посмотрел на коробки, перевел растерянный взгляд на меня и спросил:

— Света… Это что еще за сборы? Ты что удумала?

— А это, Петя, твой личный проездной билет в самостоятельную жизнь, — ответила я, протягивая ему аккуратную опись уложенных вещей, составленную по всем правилам хорошего делопроизводства.

Пока ты грузил мотор в багажник к Валере, я приняла окончательное решение. Сегодня соберёшь свои вещи и переедешь к матери.

—Квартира эта моя, куплена задолго до нашего с тобой брака, и прописан ты по сей день у своей мамы. Все эти годы я содержала дом, покупала еду и меняла трубы, пока ты прятал приработки в жестянку из-под леденцов и пускал пыль в глаза родне. Мало того: ты пытался толкнуть меня на должностной обман в депо, требовал отдать мои отпускные на покрытие твоего хвастовства, а сегодня утром при гостях без зазрения совести свалил на меня всю вину за собственные выдумки. На развод я подам в ближайший рабочий день, делить нам с тобой нечего — свой мотор и заначку ты уже собственноручно пристроил в надежные руки.

— Ну оступился я, Светочка, ну сболтнул лишнего за столом! — Пётр принялся разводить руками возле коробок. — С кем не случается! Хотел ведь, чтобы нас в районе уважали! Я же и так кругом расплатился: ни гроша в заначке не осталось, мотор Валера за бесценок увез! Куда же я теперь пойду?!

— По месту своей постоянной прописки — к маме, — ответила я, показывая рукой в сторону прихожей. — Запасной замок от ее двери ты всегда своим отпирал, связка от маминой квартиры у тебя в кармане брюк лежит. Пока она на юге любуется кипарисами, ты как раз успеешь перевезти свои коробки, устроиться на старой тахте и починить ей кран на кухне. А когда она вернется с курорта, вам будет о чем побеседовать за ужином. Ведь у вас, как мы помним, всё общее, а деньги — это просто пустые бумажки.

Как Пётр ни оправдывался, как ни клялся, что больше в жизни даже в сторону вокзала не посмотрит, к вечеру его коробки вместе с пустой пенопластовой упаковкой от мотора и жестяной банкой перекочевали в квартиру свекрови.

Дальнейшая жизнь быстро приучила каждого отвечать за свои слова и поступки. Для Алевтины Ивановны вся эта история стала хорошим, отрезвляющим уроком. За время отдыха у моря они с Галиной вдоволь обсудили Петины проделки, и свекровь наконец-то поняла, чего стоят хвастливые речи ее сына. Вернувшись с юга загорелой и отдохнувшей, Алевтина Ивановна сразу же позвонила мне. Без былых капризов и гонора она попросила у меня прощения за то, что напрасно нападала на меня и верила пустым обещаниям Петра. Я зла на пожилую женщину держать не стала — мы спокойно поговорили, помирились и сохранили вполне добрые, уважительные отношения.

Зато самому Петру под маминым кровом пришлось пройти настоящую школу перевоспитания. Обнаружив в своей квартире взрослого сына с картонными коробками и пустыми карманами, Алевтина Ивановна взяла его в такие ежовые рукавицы, каких он не видывал с детства. Бывшая старшая кассирша быстро навела порядок в его финансах: теперь в день получки Пётр под расписку отдает всю зарплату матери на хозяйство и в счет уплаты за свое проживание, оставляя себе лишь мелочь на автобус до лесного склада. Каждые выходные он под строгим маминым надзором вскапывает грядки на ее огороде, красит забор и таскает тяжелые мешки с овощами с ярмарки, а довольный Валера регулярно присылает им на телефон фотографии огромных речных щук, пойманных с лодки под бодрое тарахтение бывшего Петиного мотора.

Моя же жизнь после этого памятного лета расцвела. Освободив лоджию и кладовку от чужого рыболовного скарба, я поставила во всей квартире новенькие светлые окна, купила на балкон плетеное кресло и развела там пышную розовую герань. В нашем депо после ухода Тамары Павловны на заслуженный отдых начальник назначил меня старшей по архиву и учету документации с хорошей прибавкой к жалованию — руководство ценит работников, которые твердо знают правила и не путают казенную службу с родственными прихотями.

А когда спала летняя жара и наступила бархатная пора, я выписала в отделе кадров свое законное, честное железнодорожное требование на бесплатный проезд — то самое, которое полагается лично мне по трудовому договору, — получила в кассе нижнее место в купейном вагоне скорого поезда и с легким сердцем отправилась к ласковому морю. И когда накануне поездки я гладила на своей привычной гладильной доске новое нарядное платье для прогулок по набережной, мне вдруг вспомнилась громкая фраза бывшего мужа: «Семья требует жертв, Света!» Что ж, тут он оказался совершенно прав: его собственное хвастовство и стало той самой жертвой, благодаря которой в моем доме воцарились мир, достаток и полный порядок.

Между прочим, жизнь давно научила меня простому правилу: «Когда любители пожить за чужой счет требуют от вас невозможного под предлогом родственных чувств, не нужно спорить и оправдываться — достаточно спокойно показать им настоящую цену их желаний и предложить оплатить банкет из собственного кармана». Ничто так быстро не лечит чужое бахвальство и гонор, как сухие факты и необходимость платить по счету.

Оцените статью
«Родне билеты обеспечишь! Ты же не зря на железной дороге работаешь!» — приказал муж. Я не стала спасать его репутацию
– В твоей квартире будут жить мои родственники, – удивила свекровь