— С этого месяца за квартиру, продукты и порошок платишь ты сама, а моя зарплата целиком уходит в наше с мамой общее дело, — заявил Борис, доев четвёртый домашний голубец.
Удивительное дело: мужская самостоятельность почему-то всегда просыпается ровно в ту секунду, когда мужчина съедает сытный ужин, купленный и приготовленный за счёт жены.
Я не стала ронять вилку или бежать к аптечке за валерьянкой, а спокойно положила руки на колени, откинулась на спинку стула и посмотрела сначала на мужа, потом на свекровь. Эмилия Григорьевна восседала во главе нашего кухонного стола в своей нарядной кофте с блестящей ниткой и одобрительно кивала. Семьдесят пять лет жизни, из которых тридцать прошли за прилавком секции культтоваров большого городского универмага, навсегда наградили её взглядом строгого кассира, поймавшего покупателя без мелочи.
— Интересная новость, — сказала я. — А можно узнать, какое именно дело вы с Эмилией Григорьевной затеяли? Неужели золотые прииски в Сибири открываете?
— Не язви, Людмила, — Борис сложил руки на животе и высоко задрал подбородок. — У тебя кругозор заводского контролёра: смену отстояла, детали по чертежу проверила, расчёт получила. А мы с мамой занялись старинной музыкальной техникой. Живой звук ушедшей эпохи! Катушечные магнитофоны и проигрыватели для пластинок семидесятых годов. Сейчас на них бешеный спрос среди богатых ценителей. Мама уже сняла с книжки почти все свои сбережения, я добавил отпускные и две последние премии. Через полгода перепродадим крупную партию столичным коллекционерам и заживём на широкую ногу.
Важность мужа в этот момент раздулась до размеров бабушкиного трёхстворчатого шифоньера, который занимает полкомнаты, грозно скрипит рассохшимися дверцами, но внутри хранит только старую моль и пустые обувные коробки.
Двадцать два года мы прожили с Борисом в моей двухкомнатной квартире, которая досталась мне от родителей. И ведь двадцать лет из них он был совершенно разумным человеком: работал старшим мастером в типографии, вовремя чинил розетки, без напоминаний выносил мусор и исправно вносил свою долю в семейную кассу. Именно за эту бытовую надёжность и спокойный нрав я его в своё время и полюбила. Но полгода назад в типографии отменили вечерние смены, у мужа появилось много свободного времени, а у Эмилии Григорьевны вдруг проснулась торговая хватка времён дефицита. Они нашли друг друга и принялись строить планы быстрого обогащения.
— Боря у меня с детства тонко чувствовал музыку и аппаратуру, — вмешалась свекровь, поправляя лакированную чёлку. — Мой сын рождён для крупного дела, а не для того, чтобы разменивать талант на гречку и туалетную бумагу. В приличной семье жена должна тянуть домашнее хозяйство, пока мужчина добывает большие деньги. У тебя на заводе заработок твёрдый, премии платят вовремя. Уж прокормишь мужа несколько месяцев, не переломишься.
— Подождите, — я перевела взгляд с одного купца на другого. — Правильно ли я понимаю ваш расчёт? Вы скупаете старые магнитофоны, складываете их в квартире Эмилии Григорьевны, потом перепродаёте с огромным наваром, который прячете в свою кубышку. А я всё это время в одиночку оплачиваю свет, воду и отопление, покупаю мясо, рыбу, овощи, готовлю, стираю и содержу взрослого здорового мужчину?
— Ну а что тебя смущает? — Борис искренне удивился моей непонятливости. — Мы же одна семья! Когда я разбогатею, ты первая это почувствуешь. Может, даже зимнее пальто с меховым воротником тебе справим к холодам. Если, конечно, дело не потребует новых вложений.
— А если мне на следующей неделе понадобятся деньги на зубного врача или новые ботинки на дождливую погоду? — спросила я. — Я могу взять немного из вашей заветной кубышки?
— Мои деньги трогать не смей! — тут же вскинулся муж. — Там каждый рубль на счету! У нас сейчас на очереди редчайший японский усилитель звука, продавец придерживает его специально для меня по старому знакомству. На твою зарплату проживём! Подумаешь, великие траты — кастрюлю борща сварить да котлет нажарить. Женщине вообще вредно иметь лишние свободные деньги, они сразу уходят на всякую ерунду.
Эмилия Григорьевна в знак согласия закивала и даже взмахнула чайной ложкой в мою сторону, собираясь добавить что-то про долг верной супруги, но договорить не успела.
На подоконнике за спиной свекрови бесшумно появился Тихон — мой семикилограммовый полосатый кот с суровой мордой таможенного досмотрщика. Тихон терпеть не мог чужих громких голосов в доме, а резкие взмахи ложкой возле хозяйки расценил однозначно. Он прижал уши и тяжёлой лапой смахнул с соседней табуретки выходную лакированную сумочку Эмилии Григорьевны. Сумка с глухим стуком приземлилась на линолеум, замочек расстегнулся, и на пол выкатились футляр для очков, пудреница и круглое зеркальце.
— Убери этого дикого зверя! — вскрикнула свекровь, поджимая ноги под стул. — Он на меня охотится!
— Что вы, Эмилия Григорьевна, Тихон просто бережёт порядок на кухне, — ответила я, почёсывая кота за ухом, отчего тот заурчал и ещё пристальнее уставился жёлтыми глазами на гостью. — Значит, Борис, уговор такой: твоя зарплата — это неприкосновенный золотой запас, к которому я не имею никакого отношения. И тратить свои кровные деньги на чужие прихоти у нас в доме отныне строго запрещено. Я всё верно поняла?
— Абсолютно, — кивнул муж, расправив плечи и не чуя подвоха. — Наконец-то до тебя дошло. Взрослый подход к семейной кассе!
— Прекрасно, — согласилась я. — Я твоё новое правило полностью поддерживаю. Только работать оно будет в обе стороны.
Борис достал из кармана телефон и принялся листать снимки своих приобретений, даже не вдумываясь в мои слова. Над светящимся экраном муж засуетился и сразу напоминал напыщенного суслика над чужим мешком гороха: щёки надуты от гордости, а в глазах — вечная тревога, как бы кто не отщипнул горсточку.
— Ты только полюбуйся на этот проигрыватель, Люда! — он показал мне снимок старого деревянного ящика с прозрачной крышкой и блестящими ручками. — Настоящая редкость! Продавец с радиорынка, честнейший мужик, божился, что отрывает от сердца за полцены, потому что срочно собирает деньги на переезд к родне. У мамы уже вся большая комната заставлена покупками. Сюда я их не везу специально, чтобы ты во время приборки ненароком что-нибудь не задела.
— И правильно, — кивнула я, поднимаясь со стула. — В моей квартире чужим сокровищам делать нечего.
Настоящий смысл моего согласия дошёл до Бориса только следующим вечером.
Вернувшись со смены, муж бодро прошёл на кухню, достал из ящика большую столовую ложку и распахнул холодильник. Так он и застыл перед открытой дверцей с ложкой наперевес.
На средней полке стоял один небольшой судок с гречкой и паровой котлетой, маслёнка со сливочным маслом, десяток яиц и три пакетика мясного корма для Тихона. Кастрюли с борщом не было. Сковородки с жареной картошкой — тоже. Зато прямо снаружи на дверце холодильника под магнитиком из Суздаля висела свежая квитанция за коммунальные услуги, разделённая красным карандашом ровно пополам.
— Люда! — крикнул Борис из кухни. — А где ужин? Я с утра только пирожок с капустой в буфете перехватил!
— Свой горячий ужин я уже съела на заводе в нашей столовой, а эта котлета с гречкой — моя порция на завтрашнее утро, — отозвалась я из комнаты, не отрываясь от интересной книги. — Не трогай её, пожалуйста.
Борис вошёл в гостиную и остановился посреди ковра, сжимая в руке пустую ложку.
— То есть ты вообще не готовила? А я что должен есть после рабочего дня?
— То, что купишь в магазине и сваришь сам из своего заветного запаса, — пояснила я, перевернув страницу. — Ты же вчера при маме установил железный закон: твои деньги трогать нельзя, а лишние траты женщине вредны. Я сегодня специально пересчитала свою зарплату. На мою половину квартплаты, корм для Тихона и моё личное питание её хватает копейка в копейку. А вот бесплатное содержание начинающего богача в мои расходы больше не входит.
— Какого ещё богача?! — муж даже взмахнул ложкой, словно дирижёрской палочкой. — Я тебе законный супруг, между прочим!
— Законный супруг кладёт зарплату в домашнюю шкатулку, а не уносит маме в сундук, — заметила я. — Пока твои доходы живут у Эмилии Григорьевны, твой желудок тоже числится на её довольствии. И кстати, на дверце холодильника висит квитанция за свет, газ и воду. Свою половину я уже оплатила в сберкассе по дороге с работы, с тебя — ровно вторая часть до субботы.
Борис уже шагнул ко мне, собираясь устроить громкий разнос и напомнить, кто в доме хозяин, но встретился со мной взглядом и осёкся. Он развернулся, ушёл обратно на кухню и попробовал втихомолку стащить с полки пару яиц и открытую маслёнку. В ту же секунду с верхушки холодильника свесилась тяжёлая полосатая лапа Тихона и отвесила его запястью ощутимый шлепок без когтей. Кот лежал наверху и зорко сторожил хозяйские припасы.
— Да вы тут с котом окончательно совесть потеряли! — бросил Борис, швырнул ложку в раковину и пошёл обуваться. — Поеду к маме! Уж родная мать меня куском хлеба не попрекнёт!
Два вечера подряд он гордо уезжал ужинать к Эмилии Григорьевне, возвращаясь домой к десяти часам с видом оскорблённого лорда. Правда, уже на третий день бодрости в его шагах заметно поубавилось. Эмилия Григорьевна очень любила рассуждать о великом будущем сына за чужим столом, но стоять каждый вечер у плиты и кормить рослого мужчину с хорошим аппетитом из собственной пенсии в её торговые планы явно не входило. Тем более что почти все наличные деньги они уже отдали за очередную партию пыльных катушечных аппаратов.
А в пятницу вечером наш домашний быт решил окончательно проверить новоявленных дельцов на прочность.
Я задержалась после смены в парикмахерской, а когда вернулась домой, застала мужа в расстроенных чувствах.
Сначала на кухне отказал наш старенький холодильник, верой и правдой служивший нам пятнадцать лет: мотор перестал работать, лампочка внутри по-прежнему горела, а в камере стало тепло, как на летней веранде.
Раздосадованный Борис пошёл в ванную умыться с дороги, со всей силы крутанул тугой вентиль старого смесителя и одним движением сорвал внутреннюю резьбу. Вода из крана перестала течь совсем, а отломанный барашек остался у мужа в ладони.
Когда я вошла в прихожую, Борис выскочил мне навстречу и сразу перешёл в наступление:
— Вот видишь, до чего твоя скупость довела дом! — сходу объявил он, будто это я по ночам ломала холодильник и свернула шею водопроводному крану. — Срочно звони слесарю и выбирай в магазине новый холодильник! Ни умыться, ни поесть по-человечески нельзя!
— Сейчас наберу нашему сантехнику Геннадию Петровичу, — согласилась я, доставая телефон из сумки. — А деньги на половину ремонта крана и на половину нового холодильника ты сразу наличными отдашь или завтра с утра из маминой кубышки привезёшь?
Борис замер посреди коридора с отломанным вентилем в руке.
— Какие ещё деньги, Люда? Я позавчера весь аванс отдал за редкую головку для магнитофона и коробку немецких плёнок! У меня в бумажнике пусто до самой получки! Ты же хозяйка в доме, вот и решай домашние вопросы! Ты сама на этой неделе за быт взялась!
— За свой быт я взялась, Боря, а не за твоё бесплатное обслуживание, — поправила я его. — Я не директор дома отдыха, где постояльцам за спасибо меняют сантехнику. Смеситель ты свернул собственными руками, холодильником мы пользуемся вдвоём. Значит, и расходы делим строго пополам.
Мастер Геннадий Петрович, основательный сосед из соседнего подъезда с тяжёлым чемоданчиком инструментов, пришёл через сорок минут. Он первым делом заглянул за решётку холодильника, покачал головой и вынес приговор: сгорел мотор от старости, чинить эту древность себе дороже, проще сдать в утиль и купить новый. Затем прошёл в ванную, перекрыл стояк, снял треснувший смеситель, поставил взамен новый латунный кран из своих запасов, проверил напор воды и назвал вполне божескую цену за деталь и вечернюю работу.
Борис, который всё время ремонта прохаживался по коридору и давал мастеру ценные советы, тут же отступил на шаг назад и широким жестом указал на меня:
— Людочка, рассчитайся с Геннадием Петровичем, у меня сейчас разменных бумажек при себе нет.
Я открыла кошелёк, отсчитала ровно половину названной суммы, протянула мастеру и спокойно сказала:
— Вот моя доля за новый кран и осмотр холодильника, Геннадий Петрович. А вторую половину вам сейчас вынесет Борис. Он у нас занимается крупной скупкой старинной техники, для него такая сумма — сущие пустяки.
Геннадий Петрович перевёл пристальный взгляд на Бориса и протянул широкую ладонь.
— С вас ещё столько же, хозяин. Наличными отдадите или на карту скинете?
Поразительно, как быстро у человека пропадает купеческий размах и хозяйский гонор, когда перед ним стоит двухметровый слесарь с тяжёлым ящиком инструментов и ждёт расчёта за работу.
— Люда, ну не устраивай представление при соседе! — зашептал Борис, отступая к вешалке. — Заплати сейчас целиком, я тебе через месяц с первой же крупной продажи всё с лихвой верну!
— Мои деньги трогать не смей, Боря, — вернула я ему его же недавние слова. — На твои будущие барыши мы не живём, а Геннадий Петрович кран поставил прямо сейчас.
Мастер кашлянул и деловито поинтересовался:
— Так мне что, новый смеситель обратно скручивать и заглушку на трубу ставить? Мне вообще-то пора домой ужинать идти.
Борису пришлось под внимательным взглядом соседа выворачивать карманы куртки, выгребать из бумажника мелкие купюры, отложенные на автобус, а недостающую сумму со стыдом выпрашивать по телефону у матери. Эмилия Григорьевна в трубке так громко возмущалась, что Геннадий Петрович только понимающе покачал головой, дождался пришедшего перевода, пожелал мне доброго здоровья и ушёл.
Но вопрос с покупкой холодильника остался открытым. На дворе стоял тёплый сентябрь, днём солнце припекало прямо в кухонное окно, и без холода к вечеру скисало даже свежее молоко.

— Я свою половину на новый холодильник приготовила в конверте, — сообщила я мужу, убирая кошелёк в сумку. — Как только положишь рядом свою часть, сразу пойдём в магазин техники за углом и оформим доставку. А пока я в выходные прекрасно пообедаю у сестры на даче, а кошачьим консервам в закрытых пакетиках холод не требуется.
Суббота и воскресенье превратились для Бориса в настоящее испытание. Дома не было ни куска колбасы, ни сыра, ни пельменей. Ездить через три остановки к матери ему быстро надоело, да и сама Эмилия Григорьевна встретила голодного сына без прежнего воодушевления. В воскресенье днём она лично приехала к нам с литровой банкой куриной лапши, которая в тёплом автобусе по дороге благополучно прокисла.
Свекровь прошла на кухню, поставила мутную банку на рабочую тумбу у мойки и села на табурет. Тут же на подоконнике рядом с ней вырос Тихон. Кот потянул носом кислый запах из-под капроновой крышки, возмущённо фыркнул, выгнул спину дугой и выразительно посмотрел на гостью. Эмилия Григорьевна поспешно отодвинулась на самый край табуретки, прижимая сумочку к коленям.
— Людмила! Это прямое издевательство над родным мужем! — заявила она, косясь на кота. — Мужчина не может три дня сидеть на пустом чае с сушками! Ты обязана немедленно пойти и купить в дом холодильник!
— Обязана я только соблюдать законы, Эмилия Григорьевна, — ответила я, убирая сухие тарелки из сушилки в навесной шкафчик. — А хороший двухкамерный холодильник стоит почти целую мою зарплату. Моя половина суммы лежит в шкатулке. Добавляйте свою долю — хоть из пенсии, хоть из вашего знаменитого дела, и завтра же на кухне будет полный порядок.
— Хватит! — вдруг крикнул Борис, вбегая на кухню. — Подавитесь вы своими копейками! Не хотел я трогать коллекцию раньше срока, но раз родная жена удавилась из-за половины холодильника, продам сегодня же один проигрыватель! Тот самый, редкий, в дубовом корпусе! Мне продавец на рынке клялся, что за такой вещью знатоки гоняются годами! Выручу столько, что хватит на три холодильника, а сдачу я тебе, Люда, даже издали не покажу!
— Буду только рада твоему успеху, — ответила я.
Покупателя Борис нашёл по газетному объявлению в тот же час. Им оказался известный в нашем городе мастер по старинным приёмникам и владелец антикварной лавки Аркадий Павлович, который как раз возвращался с дачи мимо нашего дома и согласился заглянуть на десять минут для осмотра.
Борис с матерью съездили за аппаратом на такси и вернулись через полчаса. Муж бережно внёс в гостиную огромный тяжёлый ящик, завёрнутый в старое клетчатое одеяло, и водрузил его на низкий журнальный столик. Следом, переводя дух после подъёма по лестнице, в комнату вошла Эмилия Григорьевна — она ни за что на свете не пропустила бы миг долгожданного богатства и моего позора.
В ожидании оценщика Борис вышагивал вокруг столика с проигрывателем, словно майский жук вокруг спелого абрикоса — басовито гудел, расправлял плечи и того и гляди собирался взлететь от собственной значимости.
— Сейчас ты своими глазами увидишь, как зарабатываются большие деньги, — сказал он мне, поправляя край клетчатого одеяла. — Это тебе не детали по шаблону на заводе мерить. Тут тонкое чутье нужно иметь!
В прихожей раздался звонок. Я открыла дверь, и в квартиру вошёл Аркадий Павлович — сухощавый седой мужчина в очках с толстыми стёклами и с кожаным портфелем в руке. Он вежливо поздоровался со мной, с уважением кивнул сидевшему на комоде Тихону и сразу прошёл в гостиную к столику, где красовался предмет гордости мужа и свекрови.
Борис с важностью директора столичного музея откинул одеяло:
— Прошу смотреть! Редчайший выпуск, сохранность идеальная, внутри каждая деталька заводская. Уступлю за честную цену для ценителей, хотя от сердца отрываю.
Аркадий Павлович молча надел вторую пару очков поверх первой, достал из портфеля маленький фонарик и часовую отвёртку. Он покрутил диск, потрогал лапку со старой иглой, заглянул под нижнюю крышку, принюхался к старому дереву и грустно вздохнул. Весь осмотр занял от силы две минуты.
— Ну, если чисто на винтики и деревянные планки под разбор — могу дать вам на обратное такси и на коробочку зефира к чаю, — произнёс мастер, убирая отвёртку обратно в портфель. — И то исключительно из уважения к вашим сединам.
Борис замер с протянутой рукой над своим ящиком, а Эмилия Григорьевна даже перестала обмахиваться квитанцией, только за открытым окном во дворе громко чирикали воробьи.
— Вы… вы что, смеётесь над нами? — Борис даже заикаться начал от неожиданности. — Какие ещё винтики?! Мы за него полтора месяца назад отдали целое состояние! Вот, у меня в телефоне вся переписка с продавцом сохранилась! Нам сказали, что это особый выпуск специально для дома радио!
Аркадий Павлович внимательно посмотрел на экран телефона мужа и покачал головой:
— А, так вы у Витька с городского радиорынка закупались? Знакомый почерк. Он этот списанный хлам по старым сельским домам культуры да заброшенным гаражам за копейки мешками собирает, натирает деревянный ящик мебельным воском и доверчивым людям втридорога сбывает. Вы хоть под крышку заглядывали перед покупкой? Тут моторчик от старой советской игрушки на медной проволоке прикручен, игла стёрта до основания, а внутренние детали рассохлись ещё во времена московской олимпиады. Если его в розетку включить, он вам вместо музыки только соседский пылесос ловить будет да пластинки царапать.
— Это наглый обман и сговор! — вскричала Эмилия Григорьевна, топнув каблуком по паркету. — Вы нарочно сбиваете цену! Это всё невестка вас заранее подговорила! — палец свекрови уткнулся в мою сторону. — Она с первого дня завидовала нашему достатку! Вынудила Борю продавать вещь в спешке, вот всякие скупщики и пользуются случаем! Ничего, я вчера звонила в главную антикварную лавку на Центральном проспекте, рассказала приёмщице про наши катушечные магнитофоны! Девушка мне лично дала прямой сотовый телефон самого директора для особо ценных вещей и сказала — звоните ему напрямую, оторвёт с руками!
Она достала из лакированной сумочки записную книжку, решительно набрала номер и включила громкую связь, выставив телефон прямо перед лицом Аркадия Павловича:
— Алло! Это директор антикварной лавки на проспекте? У нас крупная партия редких катушечных магнитофонов высшей сохранности и уникальный проигрыватель! Хотим сдать вам лично по настоящей цене, потому что тут один бессовестный мастер предлагает нам сущие гроши!
Аркадий Павлович неторопливо достал из кармана пиджака собственный зазвонивший телефон, нажал зелёную кнопку и поднёс к уху. Из обоих динамиков в нашей гостиной раздалось звонкое эхо.
— Слушаю вас внимательно, уважаемая, — сказал Аркадий Павлович прямо в свой телефон, глядя на растерянную свекровь, которая всё ещё держала трубку на вытянутой руке. — Я и есть директор лавки на Центральном проспекте. Моя приёмщица вчера решила, что у вас новая техника в заводской смазке. А если ваши шесть магнитофонов куплены у того же Витька с радиорынка, то за вывоз этого железного лома вам придётся доплачивать грузчикам из собственного кошелька.
Величие моего мужа прямо посреди гостиной дало трещину, осыпалось мелкой трухой и тихо ушло под плинтус вместе с мечтами о столичных ценителях старины.
— Как же это… — выдохнул Борис, опускаясь на стул. — Там же шесть неподъёмных ящиков в маминой комнате… Мы же туда и мои отпускные, и премии, и всю мамину сберкнижку вбухали…
— Ну, если привезёте все шесть ящиков разом, так и быть, заберу скопом на переключатели, катушки и крепкие корпуса для ремонта старых приёмников, — сжалился Аркадий Павлович, поправляя очки. — На приличный взнос за новый холодильник вам как раз наберётся. Доставку до моей мастерской, разумеется, устраиваете своими силами.
Я сидела в своём глубоком кресле, гладила разомлевшего на коленях Тихона и молча наблюдала за итогами большой торговли. Всё-таки семейная арифметика — наука точная: пока человек распоряжается чужими трудами и чужой зарплатой, он мнит себя великим купцом, но стоит предъявить ему счёт за собственные причуды, как гонор мгновенно испаряется.
Понедельник стал для Бориса самым трудовым днём за последние десять лет. Нанимать грузчиков ему было не на что, поэтому он отпросился с работы на полдня, за свои деньги вызвал грузовое такси и в одиночку, кряхтя и держась за поясницу, спустил с четвёртого этажа дома матери все шесть тяжеленных катушечных магнитофонов.
Пока он выносил коробки из заставленной гостиной, между ним и матерью состоялся долгий, неприятный разговор. Борис без грубости, но весьма сурово и поучительно высказал Эмилии Григорьевне всё, что думает о её старых универмаговских замашках, напомнил, кто именно первым нашёл объявление ушлого Витька и кто подбивал его забирать из семьи всю зарплату ради лёгкой наживы. Эмилия Григорьевна сидела на диване, слушала упрёки сына и молчала — потеря накоплений стала для обоих самым доходчивым лекарством от жадности и пустого хвастовства. Вырученных в мастерской Аркадия Павловича денег хватило ровно на то, чтобы расплатиться с водителем грузовика и внести половину стоимости за наш новый холодильник.
Уже во вторник в углу нашей кухни стоял высокий двухкамерный красавец, доверху заполненный свежими продуктами. А к выходным позвонила Эмилия Григорьевна. Голос у неё был тихий, без прежних командирских ноток. Она пришла к воскресенью со свежим яблочным пирогом из кулинарии, вежливо поздоровалась на входе даже с Тихоном и ни словом не обмолвилась про былые миллионы. Я не стала бередить рану и припоминать ей старые обиды — спокойно накрыла на стол, налила ей душистого чаю и похвалила пирог. Урок пошёл свекрови впрок: с того дня она больше никогда не пыталась учить меня ведению хозяйства и распоряжаться нашей семейной кассой.
А в день получки Борис пришёл со смены вовремя, вручил мне прямо в руки пухлый конверт — ровно половину на квартплату и общие расходы на питание — и с надеждой посмотрел на тарелку со свежим наваристым борщом.
— Люда, — сказал он, присаживаясь к столу. — Ну оступился человек, с кем не бывает. Всякие ловкачи кругом крутятся, голову морочат. Зачем же нам теперь до самой пенсии каждую копейку по линейке делить? Давай вернём как раньше: общий кошелёк в тумбочке, твоя забота о доме… Мы же родные люди, не чужие.
Я положила в его тарелку большую ложку густой сметаны, а конверт со своей заводской зарплатой аккуратно убрала в собственную сумочку.
— Что ты, Боря, — ответила я. — Твои деньги трогать не смею — кроме твоей законной половины за квартиру и борщ, а на остаток можешь хоть марки собирать, хоть старые будильники.


















