— Петя… — голос у меня дрожал, хотя я старалась держаться. — А это кто в моей кухне чай пьёт?
На пороге стоял какой-то мужчина в спортивных штанах, с пузиком и очень знакомой наглостью в глазах. Рядом — женщина с крашеными в фиолетовый цвет волосами, в моём халате. В МОЁМ халате, между прочим, который я покупала в Турции за приличные деньги.
— Мы тут живём, — сказала она, как будто это я к ним в гости ввалилась, а не они в мою квартиру. — С Галиной Ивановной договорились.
— С какой ещё Галиной Ивановной? — голос у меня сорвался на визг.
Из прихожей вынырнул Петя. Вид у него был, как у кота, которого застали с колбасой в зубах.
— Нин, ты только не нервничай… — начал он и сделал шаг ко мне. — Это… временно.
— Временно?! — я чуть не засмеялась. — Ага, пока я в санатории была, вы, значит, решили мою квартиру в аренду сдать?
— Ну… — он почесал затылок, явно избегая встречаться со мной глазами. — Мама подумала, что нам всё равно лучше пожить вместе, а пустая квартира… зачем простаивает?
— Ага, — перебила я. — И деньги, конечно, тоже «зачем простаивают»? Они ведь лучше будут лежать в маминой тумбочке?
Женщина в халате фыркнула. Мужчина в спортивках демонстративно допил чай и поставил чашку на стол — на мой новый белый стол из IKEA.
— Ты вообще кто? — спросил он у меня.
— Я хозяйка этой квартиры, — произнесла я медленно, по слогам, чтобы до него дошло. — И сейчас вы оба, с чемоданами, на выход. Немедленно.
Петя замялся. Он смотрел то на меня, то на дверь, как будто выбирал, кого из нас двоих выставить.
— Нина, не надо вот так сразу… — сказал он, и я уже знала этот его тон. Тон человека, который заранее решил меня предать, но хочет, чтобы я сама почувствовала себя виноватой.
— Так, Петя, — я прищурилась. — Скажи мне честно: ключи от квартиры ты маме сам дал?
Он кашлянул. Это был его способ признаться, не произнося слов.
— Значит, дал, — сказала я. — И даже не предупредил меня.
— Ну я думал… — он развёл руками. — Это же временно.
— Петя, — я сделала шаг к нему. — Временно — это когда чайник заняли. А когда людей в квартиру запускают, это уже называется «сдача в аренду». Без договора. Без согласия собственника. И собственник, между прочим, я.
— Ты драматизируешь, — вмешался мужчина в спортивках. — Мы же платим.
— Кому? — я резко повернулась к нему. — Тёще твоей мамы?
Он нахмурился.
— Мы Галине Ивановне, — сказал он с достоинством. — А что, разве это не она хозяйка?
Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. Вот оно, мастерство Галины Ивановны — за две недели убедить посторонних, что это её квартира.
— Всё ясно, — выдохнула я. — Петя, ты гений. Мама тобой управляет, как пультом от телевизора. Только каналы щёлкает: хочешь — сынок заботливый, хочешь — сынок сдаёт квартиру жены.
Петя поморщился.
— Не надо так про маму…
— Про маму я ещё культурно, — я сунула руку в сумку, достала телефон и при них начала звонить маме.
— Алло, Лена? — голос мой дрожал, но уже от злости. — Ты не поверишь, я пришла домой, а у меня в квартире живут какие-то проходимцы. Да, прямо в моей. Да, Петя в курсе. Да, ключи дала его мать.
Я видела, как Петя скривился. Он ненавидел, когда я звонила своей маме — потому что знал: после этого ситуация перестаёт быть семейной и становится официальной.
— Сейчас приеду, — сказала мама в трубку. — И участковый тоже приедет.
Петя замахал руками.
— Нина, ну зачем милицию… то есть полицию… — поправился он. — Мы же можем по-человечески.
— По-человечески? — я рассмеялась. — Петя, по-человечески — это когда меня спрашивают. А тут по-скотски. Так что давай, готовь жильцов к переселению.
Через двадцать минут в дверь позвонили. Мама вошла — маленькая, но грозная, как учительница, которую все боятся. За ней — участковый, молодой парень в форме, с лицом человека, который за день уже видел слишком много семейных разборок.
— Ну что тут у нас? — спросил он, окидывая взглядом и меня, и Петиных квартирантов.
— Незаконное проникновение и проживание, — сказала мама так, что даже мне стало немного не по себе. — Собственник — моя дочь. Ключи передал её муж без согласия. Сдача в аренду — устная, без договора. Прошу зафиксировать.
— Запишем, — сказал участковый, доставая блокнот.
Галина Ивановна в этот момент тоже пожаловала. Вошла без стука, как в своё царство. Вид у неё был такой, будто это я ей в жизнь влезла, а не наоборот.
— Так, что за цирк? — потребовала она. — Это наши друзья, они заплатили. Деньги пошли на общее хозяйство. Нина, ты же понимаешь, у нас семья…
— У нас уже не семья, — сказала я холодно. — У нас теперь уголовный кодекс.
Петя стоял между нами, как мальчишка, пойманный с двойкой. Он пытался что-то бормотать про «не надо доводить», но его уже никто не слушал.
В тот вечер я ушла с мамой. Петя остался с Галиной Ивановной и её квартирантами. Мы с мамой сели на кухне, я выпила чай и сказала:
— Всё. Я подаю на развод.
Мама кивнула.
— И на компенсацию. Пусть мама твоего мужа расскажет суду, зачем ей чужая квартира.
Я посмотрела в окно и впервые за две недели почувствовала, что снова дышу.
— Так, Нина Сергеевна, — адвокатка, молодая женщина с острым взглядом, захлопнула папку. — Судебное заседание завтра. Готовьтесь, будет жарко.
— Это я люблю, — сказала я. — Пусть мама Пети наконец почувствует, что такое, когда люди отвечают за свои поступки.
Петя за всё это время так ни разу и не позвонил. Только однажды пришла смс: «Может, договоримся без суда?»
Я не ответила. Договариваться можно, когда есть доверие. Здесь доверия уже не было даже на копейку.
В коридоре суда Галина Ивановна стояла в полном боевом: костюм с блестящими пуговицами, туфли на каблуке, губы ярко накрашены. Рядом — Петя, серый, как поганка, в дешёвом свитере.
— Нина, ну зачем? — пропел он, когда я подошла. — Мы же семья…
— Петя, — перебила я. — Семья у нас была, пока твоя мама не решила, что моя квартира — это семейный банк.
— Это общие интересы, — вмешалась Галина Ивановна, сложив руки на груди. — Твои метры — это метры моего сына. А значит, и мои.
— Вы бы ещё к соседям влезли, — сказала я. — Там тоже метры есть.
Адвокатка тихо хмыкнула.
На заседании Галина Ивановна вела себя, как на сцене. Слезы, дрожащий голос, рассказы о тяжёлой жизни, о том, что я её «выгнала на улицу». Судья, мужчина лет пятидесяти, слушал молча, изредка поднимая глаза.
— Мы ведь хотели, чтобы она жила с нами, — драматично закончила она. — А она… она выгнала друзей семьи на мороз!
— Друзей семьи? — я не выдержала. — Вы про тех, что в моём халате по кухне ходили? Так это арендаторы, а не друзья. И мороз, кстати, был +5.
Судья сдержал улыбку.
— Давайте по существу, — сказал он. — Есть ли у ответчика письменное согласие истца на сдачу квартиры?
— Ну… — замялась Галина Ивановна. — Мы же доверяли друг другу.
— Ответ: нет, — вмешалась моя адвокатка.
— Есть ли договор аренды?
— Тоже нет, — признала она, уже без былого пафоса.
Петя всё время сидел, уставившись в стол. Ни слова. Даже когда я на него смотрела, он делал вид, что рассматривает ногти.
Три месяца мы таскались по заседаниям. Я узнала о Петиной маме много нового: оказывается, она «хранила мои деньги на общее благо», «охраняла квартиру от воров» (да, заселив туда чужих) и «спасала сына от одиночества».
В какой-то момент адвокатка шепнула:
— Такое чувство, что мы с вами не по закону судимся, а на конкурсе актрис районного масштаба.
— Главное, чтобы приз — не моя квартира, — ответила я.
В день вынесения решения Галина Ивановна была уверена в своей победе. Она даже пришла в белом пиджаке — видимо, чтобы символизировать невинность. Я же просто хотела закончить этот фарс.
— Суд постановил: признать действия ответчиков незаконными, обязать выплатить компенсацию в размере… — судья произнёс сумму, и я увидела, как у Пети вытянулось лицо.
Галина Ивановна попыталась возмутиться, но судья пресёк:
— Ещё слово — и будет штраф.
Я стояла и думала, что всё. Конец. Я выиграла.
После заседания Петя подошёл ко мне.
— Нин… ну, может, попробуем начать сначала? — сказал он тихо.
— Петя, — я посмотрела ему в глаза. — Я не живу по средневековым правилам. И никогда не буду рабыней в чужой семье.
Он отвернулся. Галина Ивановна шипела на него что-то про «неблагодарных женщин».
А я вышла из здания суда, вдохнула холодный воздух и почувствовала, что теперь у меня есть всё, что нужно: квартира, свобода и право не терпеть чужой диктат.
