Фёдор Матвеевич Крылов доживал в доме, который сам же и построил лет пятьдесят назад. Дом стоял на пригорке, у дороги, и по осени его зализывали ветра, а окна, давно не мытые, глядели на улицу мутно, будто с похмелья.

Жена его, Клавдия, умерла десять лет назад. Дети разъехались. Старший, Олег, жил в городе, работал в какой-то конторе, приезжал раз в год — посидит час, посмотрит в телефон, скажет «ну, я поехал». Дочь Настя вышла замуж и уехала в чужую
область, звонила редко, всё больше по праздникам. Младший, Сергей, умотал на восток и не объявлялся вовсе — ни письма, ни звонка. Фёдор Матвеевич про него и не говорил никому.
Так и жил. Дрова рубил, пока мог. Печку топил. Кашеварил себе. Сил с каждым годом оставалось меньше, и дом потихоньку ветшал: то крыльцо осядет, то половица заскрипит. Но делать — некому. Самому уже не под силу, а просить чужих людей Фёдор Матвеевич стеснялся.
Людмила появилась незаметно. Она работала уборщицей в школе соседнего села, и кто-то из баб сказал ей, что Крылов-то совсем занемог. Она пришла в субботу, с ведром, без звонка.
— Здравствуйте. Может, полы помыть? А то гляжу — мужик один, а дом стоит неухоженный.
Фёдор Матвеевич удивился.
— Ты кто такая?
— Людмила я. Из Гавриловки. Работаю вон, в школе. Да вы не думайте, я не набиваюсь. Просто помогу, и всё.
Он не знал, что сказать. Стоял в дверях, смотрел на неё, на ведро, на чистую тряпку.
— Ну заходи, коли пришла.
С того дня она стала захаживать. Раз в неделю, а то и чаще. Помоет полы, окна протрёт, бельё постирает. Потом садилась чай пить. Они разговаривали о пустяках — о погоде, о том, что картошка нынче уродилась, что в магазине цены поднялись. Фёдор Матвеевич давал ей какую-то мелочь за работу. Она брала без лишних слов, совала в карман фартука.
Постепенно он привык к ней. И, чего уж душой лукавить, ждал. Если она не приходила дня три, он начинал тревожиться, смотрел на дорогу.
Так прошло года два с лишним. Фёдор Матвеевич слег. Сердце стало сдавать. Его положили в районную больницу, и там он провалялся не одну неделю. Людмила ездила к нему на автобусе, привозила то бульон в банке, то носки тёплые, то просто сидела рядом и молчала.
Дети приехали один раз — Олег и Настя. Посидели у койки, повздыхали, поговорили о своём, о работе, о делах. Уехали. Про Сергея, как всегда, не сказали ничего.
Вот тогда-то Фёдор Матвеевич и вызвал нотариуса. Это было утром, сестра вышла, оставила их вдвоём. Старик лежал, смотрел в потолок и говорил не спеша, но ясно:
— Дом мой, что на пригорке, и участок — запишите на Людмилу Степановну. Фамилию вам её скажут. Она женщина… она из Гавриловки.
Нотариус, человек бывалый, уточнил:
— А дети? Они же наследники.
— Дети не в претензии, — сказал Фёдор Матвеевич, не поворачивая головы. — Детям дом не нужен. Им я, видно, тоже никогда нужен не был.
Нотариус промолчал, записал.
Людмила узнала об этом случайно, много позже, от фельдшерицы. И сначала не поверила. А когда поверила — расплакалась, по-бабьи, уткнувшись в застиранный рукав.
— Да зачем он это… Куда мне дом-то? Мне чужого не надо.

Потом, когда Фёдор Матвеевич уже совсем сдал, она сидела у его койки, и он, ловя ртом воздух, сказал:
— Не вздумай отказаться. Дом я не на улицу отписал, а тебе. Ты меня стариком обиходила, когда и внуки-то не навещали. Живи.
Он умер через несколько дней. Ночью. Тихо.
Похороны собрали немного народу. Приехали Олег с Настей — нарядные, напряжённые. Сергей так и не объявился. Стояли у гроба, переговаривались шёпотом. Людмила держалась в сторонке, поминала старика молча.
А через неделю Олег подал в суд. Настя его поддержала, хотя и осторожно. Иск был простой: признать завещание недействительным. Мол, отец на старости лет «жалостью руководствовался», а женщина эта «втёрлась в доверие».
Людмила пришла на заседание в чёрном платке, с опухшими от слёз глазами. Сидела на скамейке, мяла в руках перчатки.
— Я ему, считай, последние два года полы мыла и суп варила, — говорила она судье, запинаясь. — И на больничку к нему ездила. А они… глядите, Олег-то Викторович, он приехал, только когда батюшка собрался помирать. А до этого я его в деревне ни разу не видала.
Олег вскочил:
— А вы не передёргивайте! Отец был старый, больной человек, мог не отдавать отчёт своим действиям! Мы требуем почерковедческую экспертизу, мы докажем!
Судья, женщина немолодая, поправила очки и сказала спокойно:
— Свидетельские показания, а также документы нотариуса свидетельствуют, что завещатель находился в здравом уме. Имеются подписи свидетелей. Оснований для признания завещания недействительным не усматриваю.
Потом вызвали соседку, Пелагею Ильиничну. Та вышла, оправила жакет и как отрезала:
— Я за Крыловым двадцать лет наблюдать могу. Я видела, сколько эта женщина при нём жила. А вы, Олег, при отце когда последний раз были? Внуков-то своих он в лицо помнил? То-то же. Не трогайте вы её. Отца вы потеряли не из-за неё. Вы его потеряли раньше, когда уехали и забыли.
В зале стало тихо.
Суд оставил завещание в силе. Олег грозился подавать на апелляцию, Настя плакала то ли от обиды, то ли от чего другого. Но больше они в суд не пошли.
Людмила въехала в дом не сразу. Ходила туда, как в чужое, вздрагивала от скрипа половиц. Первое время ей всё казалось, что вот-вот войдёт Фёдор Матвеевич, сядет на свою табуретку и скажет: «Ну, чего притихла? Чаю поставь».

Потом обвыклась. Сын её, Пашка, приехал, поправил забор, крыльцо. Невестка пересадила герань на подоконнике — ту самую, что чахла у старика. Дом ожил. Из трубы по утрам пошёл дым.
На могилу Фёдора Матвеевича Людмила ходила каждое воскресенье. Носила то вербу, то цветы, то просто стояла молча, подолгу. Однажды приехала и увидела у оградки Олега. Он сидел на лавочке, сутулый, постаревший.
Они не сказали друг другу ни слова. Олег поднялся, кивнул, надел кепку и пошёл к машине. Людмила проводила его взглядом, подошла к могиле, положила цветы и поправила завалившуюся лампадку.
Вот, собственно, и всё.


















