— Собирай свои вещи. Ты переезжаешь в маленькую комнату.
Вадим выдал это тоном первооткрывателя, только что водрузившего флаг на новом материке.
Я аккуратно отложила книгу. Посмотрела на мужа.
— Да неужели?
— И с чем связаны столь радикальные перемены в логистике нашей квартиры?
— Завтра к нам переезжает мама.
Он отрезал это так, всем своим видом показывая: дискуссия окончена и обжалованию не подлежит.
— У нее ремонт. Меняют трубы во всем подъезде. Пыль, грязь, рабочие шумят. Ей нужен абсолютный покой, — чеканил Вадим.
— А в маленькой комнате дует от окна. Так что мама займет спальню. Это не обсуждается, Анна. Я мужчина. И я принимаю решения.
Он замер. Ждал истерики.
Ждал, что я начну метаться по квартире, бить тарелки, возмущаться и звонить подругам с жалобами на тиранию.
Я не стала.
Зачем мешать человеку, который так вдохновенно и старательно роет себе яму?
— Хорошо, Вадим, — ровным голосом ответила я. — Как скажешь.
Он даже моргнул от неожиданности. Триумф дался ему пугающе легко.
Но муж быстро с этим смирился, самодовольно хмыкнул и пошел на кухню проверять кастрюли с ужином.
Инга Сергеевна прибыла на следующее утро.
С тремя исполинскими чемоданами, двумя кадками с фикусами и выражением лица генерала, приехавшего с жесткой инспекцией в колонию строгого режима.
Она переступила порог. Брезгливо оглядела прихожую.
И тут же, даже не сняв пальто, выдала первую порцию яда.
— Анечка, я, конечно, давно подозревала, что хозяйка из тебя весьма посредственная. Но этот слой пыли на обувной полке — это прямой вызов санитарным нормам. Ты вообще влажную тряпку в руках держать умеешь? Или только в книжки свои пялишься целыми днями?
— Здравствуйте, Инга Сергеевна, — я вежливо улыбнулась. — Рада видеть вас в добром здравии.
— Оставь свой этот снисходительный тон! — отмахнулась свекровь, скидывая сапоги прямо на коврик.
— Вадик сказал, ты наконец-то проявила благоразумие и уступила мне спальню. Хоть на что-то сгодилась. Неси чемоданы, чего застыла как истукан?
К вечеру моя размеренная жизнь превратилась в филиал коммуналки.
Инга Сергеевна первым делом переставила кресло в моей спальне.
Затем сняла плотные шторы, безапелляционно заявив, что они «впитывают негатив и портят ауру».
После она оккупировала кухню. Мои дорогие безглютеновые крупы полетели в мусорное ведро, а на плите зашкварчали котлеты, плавающие в океане масла.
Вадим ходил гоголем.
Он поощрял мать во всем, явно наслаждаясь своей новой, как ему казалось, абсолютной властью в доме.
На третий день началась откровенная наглость.
Я вернулась с работы уставшая, мечтая только о горячем душе. И обнаружила, что мои зимние куртки и дорогое кашемировое пальто небрежно скомканы, запиханы в черные мусорные пакеты и выставлены в коридор.
— Это что такое? — предельно спокойно спросила я, заглядывая на кухню.
Вадим и его мама мирно пили чай. На столе красовалась гора пирожков.
— Твое барахло занимает непозволительно много места в шкафу, — небрежно бросил муж, даже не повернув головы.
— Маме некуда повесить свои платья, — добавил он с набитым ртом.
— Отвезешь к своим родителям. Тебе все равно половина этих вещей совершенно не идет. Делаешь из себя какое-то чучело.
— Анечка, послушай умного человека, — вмешалась Инга Сергеевна.
— Не сметь перечить мужу. Вадик у меня золотой мальчик. Другой бы давно нашел себе нормальную, покладистую, хозяйственную. А этот терпит твою лень и эгоизм. Благодарить должна, что он тебя вообще замуж взял с твоим-то характером.
Я оперлась о столешницу. Внимательно посмотрела на эту семейную идиллию.
— Инга Сергеевна, — произнесла я мягко. — Вы, кажется, слегка перепутали эпохи. Ваш домострой изрядно пропах нафталином.
— Знаете, у Салтыкова-Щедрина был такой чудесный персонаж — Иудушка Головлев. Он тоже виртуозно умел прикрывать откровенное хамство и подлость заботой о ближнем. Почитайте на досуге. Уверена, найдете много общего со своими методами воспитания.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! — взвизгнула она. — В моем доме!
— В вашем? — я искренне удивилась и высоко подняла брови.
Вадим с грохотом отодвинул табуретку и вскочил.
Он решил, что настал его звездный час. Момент истины.
— Аня, немедленно закрой рот! — рявкнул он, нависая надо мной.
— Мама абсолютно права. Ты здесь никто! Да, голые стены были твои до брака. Но я сделал здесь капитальный ремонт!
Он драматично ударил себя кулаком в грудь.
— Я вложил свои кровные деньги в эти дубовые полы! В эти итальянские обои! По закону, это теперь совместно нажитое имущество. Моя доля здесь огромна!
Инга Сергеевна одобрительно закивала, глядя на сына с обожанием.
— И раз ты категорически не умеешь себя вести и не уважаешь старших, — продолжил Вадим тоном судьи, зачитывающего приговор. — Я требую, чтобы ты переписала треть квартиры на мать. Прямо завтра пойдем к нотариусу. В качестве компенсации за моральный ущерб и ее подорванное здоровье!
Он победно скрестил руки на груди.
Вот оно.
То самое дно, ради которого затевался весь этот дешевый цирк со спальней, пакетами и ежедневными унижениями.
Они всерьез решили, что моя интеллигентная сдержанность — это трусость. А мое молчание — непроходимая глупость.
Вадим слишком рано примерил лавры победителя.
Я медленно подошла к кухонному столу. Выдвинула верхний ящик и достала толстый крафтовый конверт.
— Ремонт, говоришь? Капитальный? — я высыпала содержимое прямо на скатерть.
— Давай-ка освежим твою избирательную память.
Я придвинула к нему стопку бумаг.
— Полы, обои, заказную кухню и ту самую итальянскую плитку мы оплатили с моего личного сберегательного счета. Того самого, на который бабушка перевела мне деньги от продажи своей дачи еще до нашего с тобой знакомства.
Вадим открыл рот, попытался что-то сказать, но я не дала.
— Вот полная выписка из банка. Все переводы подрядчикам. Все чеки из строительных магазинов. И все они, Вадик, оформлены на мое имя.
Я смотрела прямо ему в глаза.
— Твоих личных инвестиций в этой квартире ровно на те два рулона туалетной бумаги, что ты соизволил купить на прошлой неделе по акции.
Лицо мужа начало стремительно терять свою победоносную окраску.
— Это… это вообще ничего не значит! — попытался он пойти в неуклюжую атаку, срываясь на фальцет.
— Я здесь официально прописан! Ты не имеешь никакого права меня выгнать!
— Имею, — я достала из конверта последний лист и аккуратно положила перед ним.
— Твоя временная регистрация благополучно истекла три дня назад. И я, как единственная собственница, не стала ее продлевать.
Инга Сергеевна грузно привстала со стула, тяжело опираясь о стол.
— Да как ты смеешь… Да мы в суд подадим! Мы тебя по миру пустим, змея подколодная! Оставим без штанов!
— Подавайте, — я мило и очень искренне улыбнулась. — Иск о разделе двух рулонов акционной туалетной бумаги станет абсолютным гвоздем сезона в нашем районном суде. Секретари будут билеты продавать.
Я сделала шаг назад к двери.
— А теперь, уважаемые гости, концерт окончен. Занавес.
— Ты не посмеешь выгнать родного мужа и пожилую женщину на улицу на ночь глядя! — сорвался на откровенный визг Вадим.
Вся его спесь лопнула и исчезла без следа.
— Вадим, ты же буквально десять минут назад кричал, что ты мужчина и сам принимаешь решения, — я равнодушно пожала плечами.
— Вот и блесни интеллектом. Решай вопрос с ночлегом.
Я посмотрела на настенные часы.
— У вас есть ровно тридцать минут. Чтобы собрать чемоданы, забрать фикусы и навсегда освободить мою жилплощадь. Иначе я вызываю наряд полиции для принудительного удаления посторонних граждан.
— Аня, послушай, ты не в себе! — засуетился Вадим, пытаясь сменить тактику на жалобную. — Давай поговорим спокойно, по-семейному…
— Спокойно и по-семейному мы уже поговорили, когда ты выселял меня из моей же собственной спальни, — чеканя каждое слово, отрезала я. — Время пошло.
Я развернулась и вышла в коридор, оставив их наедине с рухнувшими планами по захвату недвижимости.
Спустя двадцать минут суетливых сборов, злобного шипения, проклятий и судорожного хлопанья дверцами шкафов, они стояли в прихожей.
Инга Сергеевна крепко прижимала к необъятной груди свой фикус.
Вадим дергаными движениями натягивал куртку, путаясь в рукавах.
Они изо всех сил пытались выглядеть оскорбленными аристократами, которых подло предали. Но со стороны это смотрелось жалко.
Они топтались у порога притихшие, растерянные, будто два ощипанных воробья на пронизывающем ноябрьском ветру.
— Ты еще горько пожалеешь об этом, — выплюнул Вадим напоследок, отчаянно пытаясь сохранить хоть крохи растоптанного мужского достоинства.
— Обязательно. Завтра же с утра начну страдать и жалеть, — кивнула я. — Сразу после того, как мастер сменит мне замки.
Я захлопнула за ними дверь. Повернула ключ на два оборота.
Я прошла в гостиную, спокойно подняла свои пакеты с зимними вещами и отнесла их обратно в просторный шкаф.
Мой дом принадлежал только мне.
Я заварила свежий, ароматный кофе.
Взяла любимую книгу и с ногами забралась на диван.
Завтра меня ждал просто отличный день.
