— Наташ, ну это же всего неделя, — голос Светланы в трубке звучал так, будто речь шла о какой-то мелочи. — Муха чистая, привитая, корм я привезу. Она вообще тихая.
— Светлана, у меня Барон.
— Ну и что? Они познакомятся, подружатся. Кошки — они социальные.
Наташа посмотрела на Барона. Барон сидел на подоконнике и смотрел на улицу с видом человека, которого всё это уже утомило — хотя ещё ничего не началось.
— Он не социальный, — сказала Наташа.
— Наташ. Ну пожалуйста. Мне больше некого попросить. Я к маме еду, там такая история, она одна, ей плохо. Ну не могу я Муху на улицу выставить.
Вот этого Наташа и боялась — слова «не могу на улицу выставить». После таких слов отказывать становилось физически неловко. Светлана это знала. Она всегда это знала.
— Хорошо, — сказала Наташа. — Одна неделя.
— Ты лучшая! Я завтра привезу.
Барон повернул голову и посмотрел на Наташу. В его взгляде было что-то такое, что она предпочла не расшифровывать.
Муха приехала в переноске — серая, полосатая, с большими жёлтыми глазами и выражением лица существа, которое привыкло жить в центре внимания. Светлана поставила переноску на пол, чмокнула Наташу в щёку, оставила пакет с кормом и мисками и умчалась — быстро, как будто боялась передумать.
— Счастливо, — сказала Наташа закрывающейся двери.
Барон подошёл к переноске. Остановился в полуметре. Муха уставилась на него сквозь решётку.
Секунд тридцать они молчали.
Потом Барон развернулся, ушёл на кухню и лёг на свой коврик — спиной к коридору. Это был его способ сказать всё, что он думает, не говоря ни слова.
Наташа открыла переноску. Муха вышла, огляделась, прошлась по прихожей своей особой походкой — немного вразвалку, с достоинством — и направилась прямиком в комнату. Села посреди комнаты. Посмотрела на Наташу.
— Добро пожаловать, — сказала Наташа без особого энтузиазма.
Первые два дня прошли в режиме холодного противостояния. Барон занял кухню и подоконник в спальне. Муха захватила диван и кресло. Они не дрались — просто существовали в состоянии непрерывного взаимного презрения, изредка обмениваясь шипением на нейтральной территории коридора.
Наташа привыкла. Насыпала два вида корма в две миски, следила, чтобы никто не лез в чужое, и в целом жила обычной жизнью.
На третий день позвонил Геннадий.
Наташа не сразу поняла, кто это — они со Светланиным мужем особо не общались. Виделись на днях рождения, перекидывались парой слов, не более.
— Наташ, привет. Это Гена, муж Светы. Извини, что беспокою. Просто хотел узнать, как там Муха, всё нормально?
— Нормально, — сказала Наташа, немного удивившись. — Освоилась уже.
— Хорошо, хорошо. Ну ладно, не буду мешать.
Она положила трубку и не придала этому особого значения. Муж за кошку беспокоится — ну и что, бывает.
На следующий день он позвонил снова.
— Наташ, привет. Не объелась там Муха? Она у нас любит лишнего наесть, потом плохо себе.
— Нет, всё хорошо. Я слежу.
— Ну ладно. Спасибо тебе.
Наташа закончила разговор и задумалась на секунду. Потом решила, что Геннадий просто скучает по кошке. Некоторые люди очень привязаны к животным.
Но на пятый день позвонил снова — и на этот раз что-то в его голосе было другим. Чуть более напряжённым, что ли. Чуть менее непринуждённым.
— Наташ, Света тебе звонила?
— Нет. А что?
— Да нет, ничего. Просто телефон у неё не берёт, наверное, плохая связь у мамы там. Ладно, всё нормально. Как Муха?
— Геннадий, — сказала Наташа медленно, — с Мухой всё хорошо.
— Отлично. Ну, до свидания.
Она убрала телефон и уставилась в окно. Потом посмотрела на Барона, который сидел рядом и умывался.
— Странный он какой-то, — сказала она коту.
Барон не отреагировал. У него хватало своих проблем — Муха только что попыталась залезть на его подоконник.
Зинаида Петровна жила напротив — дверь в дверь. Ей было шестьдесят пять, на пенсии третий год, и за это время она успела изучить жизнь всего этажа так подробно, что могла бы составить энциклопедию. Она была незлобной, просто наблюдательной до крайности — и говорила всё, что думает, без всякого злого умысла, просто потому что иначе не умела.
В пятницу она постучала к Наташе — попросить луковицу, своя закончилась.
Наташа дала луковицу, и Зинаида уже разворачивалась уходить, когда вдруг остановилась.
— А Светочка-то твоя вернулась уже?
Наташа подняла глаза.
— В каком смысле вернулась?
— Ну, я её вчера видела, во дворе. Она из машины выходила, пакеты несла. Я думала, уже назад из поездки.
Наташа помолчала секунду.
— Может, перепутали? Она к маме уехала.
— Наташенька, я Свету двадцать лет знаю, не перепутаю. Она это была, в куртке своей синей. Я ещё хотела крикнуть, да она быстро в подъезд зашла.
Зинаида ушла с луковицей. Наташа закрыла дверь и встала в прихожей.
Со дна желудка начало подниматься что-то нехорошее — не злость ещё, но уже и не спокойствие.
Она взяла телефон и написала Светлане в мессенджер: «Всё нормально у мамы?»
Двойная галочка появилась почти сразу. Прочитала. И не ответила.
Наташа не стала звонить и выяснять. Она вообще не любила выяснять что-то по телефону — это всегда выходило скомканно. Она решила подождать. Светлана либо объявится сама, либо придёт за Мухой в конце недели, и вот тогда и поговорят.
Но в субботу утром в дверь позвонили — и на пороге стоял Олег.
Наташа его знала — он приходил на общие праздники вместе с Геннадием и Светланой, сидел в углу, почти не говорил, иногда шутил невпопад, но метко. Разведён, живёт в соседнем квартале, работает на каком-то складе логистики. Больше она о нём, честно говоря, ничего не знала.
— Привет, — сказал он. — Я от Гены. Он просил корм занести, говорит, Мухин закончился.
В руках у него был пакет с кормом. Наташа посмотрела на пакет, потом на Олега.
— У меня корм есть, — сказала она. — Светлана оставила.
— А, — Олег чуть смутился. — Ну, Гена сказал, что, может, не хватить. Ну, возьмите на всякий случай.
Наташа посмотрела на него внимательно. Он не врал — просто передавал то, что ему сказали. Это было видно.
— Заходи, — сказала она, немного подумав.
Олег зашёл. Разулся аккуратно, огляделся. Муха немедленно вышла из комнаты и стала тереться об его ноги — она вообще оказалась куда более общительной, чем Наташа ожидала, просто избирательной.
— Хорошая, — сказал Олег и присел на корточки, почесал Мухе за ухом.
Барон наблюдал с дивана. На этот раз он не ушёл — просто сидел и смотрел, чуть прищурившись.
— Чай будешь? — спросила Наташа, потому что надо было что-то сказать.
— Если не помешаю.
Они сидели на кухне, пили чай, и Олег рассказал, что Геннадий третий день сам не свой — нервничает, по квартире ходит туда-сюда, телефон проверяет каждые пять минут. Наташа слушала и думала о том, что Светлана была вчера во дворе — и не ответила на сообщение.
— Олег, — сказала она, — а Гена знает, что Светлана никуда не уезжала?
Олег поднял голову.
— В смысле?
— Соседка видела её вчера. Во дворе. Она здесь, в городе.
Олег помолчал. Поставил кружку на стол.
— Вот как, — сказал он тихо, без удивления — скорее с таким видом, будто какой-то кусок пазла встал на место.
— Ты что-то знаешь?
— Я не знаю, — сказал он. — Но я кое-что слышал. Гена говорил, что она в последнее время деньги снимала со счёта. Небольшими суммами, но часто. Он спрашивал — она говорила, что на продукты, на мелкие расходы. Он не придавал значения.
Наташа подперла щёку рукой.
— Так, — сказала она.
К вечеру у неё в голове сложилась довольно чёткая картина. Не полная, но достаточная, чтобы понять: история с кошкой была не просто просьбой подруги. Кошка была предлогом.
Светлана затеяла дома что-то, о чём Геннадий не знал. Что-то, что требовало его отсутствия или по крайней мере занятости. И Муха — тихая, чистая, привитая Муха — была инструментом в этой схеме. Геннадий едет к Наташе, беспокоится о кошке, торчит там, пока дома можно спокойно делать всё, что нужно.
Но что именно — Наташа пока не понимала.
Она позвонила Светлане. На этот раз та взяла трубку — голос бодрый, немного наигранный.
— Наташ, привет! Как Муха?
— Муха отлично, — сказала Наташа ровно. — Слушай, а ты когда возвращаешься? Просто планирую немного.
— Ну, я думаю, в воскресенье вечером. Маме уже лучше. Ты не беспокойся, я заберу.
— Хорошо. Значит, всё нормально у мамы?
— Да, уже лучше. Ну всё, я побегу, тут дела.
Она не сказала «у нас тут», не сказала «здесь». Говорила обтекаемо — без привязки к месту. Это тоже что-то значило.
Наташа убрала телефон и подошла к окну. Двор был пустой, тихий. Октябрьский вечер лежал на крышах домов серым слоем.
— Что она затеяла, — сказала Наташа вслух, ни к кому особо не обращаясь.
Барон пришёл, сел рядом, посмотрел в окно вместе с ней.
Воскресенье началось обычно. Наташа сварила кофе, открыла окно немного — в квартире накопился тот особый запах, который бывает, когда живут два кота и оба считают себя главными. Барон ел свой корм. Муха сидела на краю дивана и смотрела в одну точку с философским видом.
В половине одиннадцатого позвонил в дверь Геннадий.
Наташа открыла. Он стоял на пороге в куртке, немного взволнованный, и сразу стало ясно, что пришёл он не за кошкой.
— Наташ, Света тебе звонила сегодня?
— Нет.
— Она мне не берёт трубку с вчерашнего вечера. Я уже не знаю, что думать.
— Заходи, — сказала Наташа.
Он зашёл. Сел в прихожей на банкетку, не раздеваясь. Муха вышла, посмотрела на него, запрыгнула на колени — и он машинально начал её гладить, глядя в пол.
— Гена, — начала Наташа осторожно, — а ты точно не знаешь, что она делала на этой неделе? Пока ты к Мухе ездил?
Он поднял голову.
— В каком смысле?
— Зинаида Петровна, соседка моя, видела её во дворе. В четверг. Света никуда не уезжала.
Геннадий смотрел на неё секунды три. Потом что-то в его лице изменилось — не так, чтобы сразу заметить, но изменилось.
— Не уезжала, — повторил он тихо.
— Похоже на то.
Он убрал руки с Мухи. Та обиженно спрыгнула на пол.
— Деньги, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Полтора месяца снимала деньги. Я спрашивал — говорила, мелкие расходы.
Наташа молчала.
— Сколько там могло накопиться, — сказал он уже не вопросом, а так — вслух считал.
Именно в этот момент в коридоре нарисовалась Зинаида Петровна. Она позвонила в дверь — Наташа услышала звонок и пошла открывать, потому что что же делать. Зинаида стояла с банкой огурцов в руках.
— Наташенька, я тебе огурчиков принесла своих, у меня много осталось.
— Спасибо, Зинаида Петровна, заходите.
Та зашла, увидела Геннадия, приветливо кивнула.
— О, и Геночка здесь. Как хорошо. А Светочка-то вернулась уже?
Геннадий смотрел на неё.
— Вы её видели? — спросил он.
— Ну конечно! В четверг, я уже Наташеньке говорила. Из машины выходила, с пакетами. С такими большими — как будто что-то купила серьёзное. Плитка у неё что ли в пакетах была, не знаю, угловатое такое.
Наташа и Геннадий переглянулись.
— Плитка, — сказал он медленно.
— Ну, может, и не плитка, я же не смотрела специально. Просто похоже было. Тяжёлые пакеты, угловатые.
В этот момент в дверь снова позвонили.
Наташа пошла открывать с ощущением, что квартира постепенно превращается в проходной двор. На пороге стоял Олег — в куртке, с пакетом в руках. Увидел её лицо и сразу понял, что что-то происходит.
— Гена здесь?
— Здесь.
— Я звонил ему, не брал. Решил зайти. Он с утра пропал.
— Заходи, — сказала Наташа.
Кухня небольшая — но они каким-то образом все разместились: Геннадий у окна, Зинаида Петровна на краю стула с банкой огурцов на коленях, Олег рядом с холодильником, Наташа у плиты. Муха сидела на пороге кухни и наблюдала. Барон сидел на холодильнике — прямо над Олегом — и тоже наблюдал, только сверху.
— Так, — сказал Геннадий, — давайте я правильно понял. Она сказала, что уезжает к маме. Попросила тебя взять Муху, чтобы я сюда ходил. И всё это время была дома — и что-то делала с деньгами, которые снимала с нашего счёта.
— Ну, мы пока не знаем точно, — начала Наташа.
— Плитка в пакетах — это ремонт, — сказал он. — Она хотела переделать ванную. Мы с ней спорили об этом три месяца. Я говорил, что сейчас не время, давай подождём. Она, видимо, решила не ждать.
— Сам ремонт! — сказала вдруг Зинаида Петровна с интонацией человека, которому только что всё стало ясно. — То-то у вас так стучало на прошлой неделе! Я думала, соседи сверху.
Геннадий закрыл глаза на секунду.
— Сколько, — сказал он глухо, — там могло уйти денег на ванную.
Никто не ответил. Все и так понимали, что прилично.
Олег кашлянул.
— Гена, ну слушай, — начал он осторожно, — она же не на ветер потратила. Это же в квартире останется.
— Олег, — сказал Геннадий, — она соврала. Две недели врала мне в лицо. Придумала историю, что мама заболела. Придумала, что уезжает. Использовала Наташу, использовала кошку, использовала тебя — чтобы я просто не был дома.
Стало тихо. Даже Зинаида Петровна ничего не сказала.
Наташа смотрела на Геннадия и думала, что он, в общем, прав — и одновременно понимала Светлану. Три месяца спорить о ванной, слышать «не время, не время» — и в какой-то момент просто решить действовать. Это не оправдание, но это объяснение.
— Гена, — сказала она, — ты ей сейчас позвони. Скажи, что ты здесь. Что всё знаешь.
— Она не берёт трубку.
— Возьмёт. Потому что теперь она не знает, что именно ты знаешь.
Он достал телефон. Набрал. Подождал.
— Гена? — голос Светланы в трубке был слышен даже от плиты — чуть напряжённый, с лёгкой фальшивой беспечностью.
— Света. Я у Наташи. Тут Олег, Зинаида Петровна. Мы все знаем.
Пауза. Длинная.
— Что вы знаете, — произнесла она наконец — уже без беспечности.
— Плитка в пакетах. Ванная. Деньги. Мама, которая не болела. Всё.
Ещё пауза.
— Я сейчас приеду, — сказала она тихо.
Она приехала через двадцать минут. Позвонила в дверь — Наташа открыла, и они встретились взглядами. Светлана была в той самой синей куртке, о которой говорила Зинаида. Выглядела… не виноватой, нет. Скорее как человек, которого поймали, но который не уверен, что сильно виноват.
— Ну, — сказала она Наташе, — собрала тут всех.
— Я никого не собирала, — ответила Наташа спокойно. — Они сами пришли.
Светлана прошла на кухню. Увидела Геннадия у окна, Олега у холодильника, Зинаиду Петровну всё ещё с банкой огурцов на коленях. И двух котов — Барона на холодильнике и Муху на пороге.
— Привет, — сказала она почти нормально.
— Привет, — сказал Геннадий. — Как мама?
Светлана смотрела на него. Он смотрел на неё. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано этими двумя словами.
— Гена, — начала она, — я хотела сделать ванную. Я хотела её три года. Три года слышала «не время, давай подождём». И я устала ждать.
— Ты могла мне сказать.
— Я говорила! Ты каждый раз находил причину отложить.
— Это не повод врать мне две недели!
— Ты бы снова отложил! — её голос поднялся на тон. — Ты всегда откладываешь всё, что я прошу! Потом, завтра, не сейчас, не время!
Зинаида Петровна осторожно поставила банку огурцов на стол и встала.
— Наташенька, я, пожалуй, пойду. Спасибо за приём.
— Зинаида Петровна, подождите, — сказала Наташа, — я вас провожу.
Она вышла с соседкой в прихожую, прикрыла кухонную дверь. С той стороны продолжали звучать голоса — Светланин, напористый, и Геннадиев, сдержанный, но твёрдый.
— Ничего, — сказала Зинаида Петровна вполголоса, надевая туфли, — они разберутся. Двадцать лет вместе — это не просто так.
— Надеюсь.
— Ты молодец, что не лезла. Это их.
Она ушла. Наташа постояла в прихожей, слушая звуки с кухни. Потом вернулась — просто встала у дверного проёма, не заходя.
Светлана и Геннадий сидели теперь друг напротив друга. Говорили тише — не потому что помирились, а потому что добрались до сути, а суть всегда разговаривает тихо.
— Сколько ушло, — говорил Геннадий.
— Семьдесят четыре тысячи.
— Это половина того, что мы копили на машину.
— На твою машину. Ты хотел машину — я хотела ванную. Почему твоё важнее?
Он молчал. Это был уже другой разговор — не про ложь, а про то, что за ней стояло.
Олег негромко сказал Наташе:
— Им надо домой. Здесь не разберутся.
— Знаю.
Она подошла к столу.
— Светлан, Гена. Вам надо идти. Это ваш разговор — вы его дома доделайте.
Они посмотрели на неё. Потом друг на друга.
— Пойдём, — сказал Геннадий. Не мягко, не жёстко — просто как решение.
Светлана встала. Подошла к Наташе.
— Я заберу Муху.
— Забирай.
Светлана взяла переноску — она стояла в прихожей всё это время. Посадила Муху. Та не сопротивлялась, только покосилась на Барона, который смотрел с холодильника.
— Наташ, — сказала Светлана у двери, — прости. Ты тут ни при чём была.
— Я знаю, — ответила Наташа.
Они ушли. Вместе, что было уже хорошим знаком — не по отдельности, не молча, а переговариваясь вполголоса прямо на лестнице.
Олег остался. Не потому что его попросили — просто как-то само так вышло.
Он собрал кружки со стола, поставил их в раковину. Наташа вытерла стол. Они некоторое время двигались по кухне молча — слаженно, как будто делали это уже сто раз.
— Мне кажется, они справятся, — сказал он.
— Мне тоже. Она не со зла. Просто устала ждать.
— Всё равно могла иначе.
— Да. Но кто из нас всегда делает иначе, когда устаёт ждать.
Олег посмотрел на неё — внимательно, но без лишнего.
— Слушай, — сказал он, — а тебе не странно было? Что Гена каждый день звонил?
— Немного.
— Он мне говорил, что нервничает. Боялся, что Света что-то затевает. Только не знал, что именно.
— Боялся — и всё равно не спрашивал её напрямую, — заметила Наташа.
— Ну, у них так принято. Не спрашивать напрямую.
— Плохая привычка.
— Согласен, — сказал он просто.
Они помолчали. Барон слез с холодильника, прошёлся по кухне, понюхал то место, где стояла Мухина миска, и сел. Осмотрел кухню — медленно, с чувством. Потом потянулся, запрыгнул на подоконник и сел там, как обычно.
— Проверяет, ушла ли, — сказала Наташа.
— Ушла, — подтвердил Олег коту серьёзно.
Барон никак не прокомментировал. Уставился в окно.
Олег допил остатки чая, поставил кружку.
— Ну, я пойду. Спасибо за чай.
— За что спасибо, ты сам принёс корм.
— Корм не пригодился.
— Оставь, — сказала Наташа. — Барон не против чужого корма.
Барон, кажется, был против, но промолчал.
Олег оделся, уже в прихожей сказал:
— Если Гена опять начнёт названивать — ты не виновата. Это была не твоя история.
— Знаю, — сказала Наташа. — Но как-то влезла всё равно.
— Они тебя в неё втянули. Разница есть.
Он ушёл.
Наташа закрыла дверь. Постояла в прихожей, которая внезапно стала очень тихой. Никаких голосов, никаких чужих мисок, никаких переносок у стены.
Она прошла в комнату. Села на диван.
Барон через минуту пришёл из кухни, запрыгнул рядом. Помялся, выбирая место, лёг с боку, тронул её руку лапой — без когтей, просто так.
— Ну и зачем нам это было нужно, — сказала она ему.
Барон закрыл глаза.
Наташа посмотрела на то место, где всю неделю стояла Мухина миска. Пустое место на полу. Потом посмотрела на Барона.
— Скучать не будешь, — сказала она.
Барон никак не отреагировал. Но когда она откинулась на спинку дивана, он передвинулся чуть ближе.
За окном шёл октябрь. Тихий, серый, свой.
