— Наташ, ну это же всего неделя, — голос Светланы в трубке звучал так, будто речь шла о какой-то мелочи. — Муха чистая, привитая, корм я привезу. Она вообще тихая.
— Светлана, у меня Барон.
— Ну и что? Они познакомятся, подружатся. Кошки — они социальные.
Наташа посмотрела на Барона. Барон сидел на подоконнике и смотрел на улицу с видом человека, которого всё это уже утомило — хотя ещё ничего не началось.
— Он не социальный, — сказала Наташа.
— Наташ. Ну пожалуйста. Мне больше некого попросить. Я к маме еду, там такая история, она одна, ей плохо. Ну не могу я Муху на улицу выставить.
Вот этого Наташа и боялась — слова «не могу на улицу выставить». После таких слов отказывать становилось физически неловко. Светлана это знала. Она всегда это знала.
— Хорошо, — сказала Наташа. — Одна неделя.
— Ты лучшая! Я завтра привезу.
Барон повернул голову и посмотрел на Наташу. В его взгляде было что-то такое, что она предпочла не расшифровывать.
Муха приехала в переноске — серая, полосатая, с большими жёлтыми глазами и выражением лица существа, которое привыкло жить в центре внимания. Светлана поставила переноску на пол, чмокнула Наташу в щёку, оставила пакет с кормом и мисками и умчалась — быстро, как будто боялась передумать.
— Счастливо, — сказала Наташа закрывающейся двери.
Барон подошёл к переноске. Остановился в полуметре. Муха уставилась на него сквозь решётку.
Секунд тридцать они молчали.
Потом Барон развернулся, ушёл на кухню и лёг на свой коврик — спиной к коридору. Это был его способ сказать всё, что он думает, не говоря ни слова.
Наташа открыла переноску. Муха вышла, огляделась, прошлась по прихожей своей особой походкой — немного вразвалку, с достоинством — и направилась прямиком в комнату. Села посреди комнаты. Посмотрела на Наташу.
— Добро пожаловать, — сказала Наташа без особого энтузиазма.
Первые два дня прошли в режиме холодного противостояния. Барон занял кухню и подоконник в спальне. Муха захватила диван и кресло. Они не дрались — просто существовали в состоянии непрерывного взаимного презрения, изредка обмениваясь шипением на нейтральной территории коридора.
Наташа привыкла. Насыпала два вида корма в две миски, следила, чтобы никто не лез в чужое, и в целом жила обычной жизнью.
На третий день позвонил Геннадий.
Наташа не сразу поняла, кто это — они со Светланиным мужем особо не общались. Виделись на днях рождения, перекидывались парой слов, не более.
— Наташ, привет. Это Гена, муж Светы. Извини, что беспокою. Просто хотел узнать, как там Муха, всё нормально?
— Нормально, — сказала Наташа, немного удивившись. — Освоилась уже.
— Хорошо, хорошо. Ну ладно, не буду мешать.
Она положила трубку и не придала этому особого значения. Муж за кошку беспокоится — ну и что, бывает.
На следующий день он позвонил снова.
— Наташ, привет. Не объелась там Муха? Она у нас любит лишнего наесть, потом плохо себе.
— Нет, всё хорошо. Я слежу.
— Ну ладно. Спасибо тебе.
Наташа закончила разговор и задумалась на секунду. Потом решила, что Геннадий просто скучает по кошке. Некоторые люди очень привязаны к животным.
Но на пятый день позвонил снова — и на этот раз что-то в его голосе было другим. Чуть более напряжённым, что ли. Чуть менее непринуждённым.
— Наташ, Света тебе звонила?
— Нет. А что?
— Да нет, ничего. Просто телефон у неё не берёт, наверное, плохая связь у мамы там. Ладно, всё нормально. Как Муха?
— Геннадий, — сказала Наташа медленно, — с Мухой всё хорошо.
— Отлично. Ну, до свидания.
Она убрала телефон и уставилась в окно. Потом посмотрела на Барона, который сидел рядом и умывался.
— Странный он какой-то, — сказала она коту.
Барон не отреагировал. У него хватало своих проблем — Муха только что попыталась залезть на его подоконник.
Зинаида Петровна жила напротив — дверь в дверь. Ей было шестьдесят пять, на пенсии третий год, и за это время она успела изучить жизнь всего этажа так подробно, что могла бы составить энциклопедию. Она была незлобной, просто наблюдательной до крайности — и говорила всё, что думает, без всякого злого умысла, просто потому что иначе не умела.
В пятницу она постучала к Наташе — попросить луковицу, своя закончилась.
Наташа дала луковицу, и Зинаида уже разворачивалась уходить, когда вдруг остановилась.
— А Светочка-то твоя вернулась уже?
Наташа подняла глаза.
— В каком смысле вернулась?
— Ну, я её вчера видела, во дворе. Она из машины выходила, пакеты несла. Я думала, уже назад из поездки.
Наташа помолчала секунду.
— Может, перепутали? Она к маме уехала.
— Наташенька, я Свету двадцать лет знаю, не перепутаю. Она это была, в куртке своей синей. Я ещё хотела крикнуть, да она быстро в подъезд зашла.
Зинаида ушла с луковицей. Наташа закрыла дверь и встала в прихожей.
Со дна желудка начало подниматься что-то нехорошее — не злость ещё, но уже и не спокойствие.
Она взяла телефон и написала Светлане в мессенджер: «Всё нормально у мамы?»
Двойная галочка появилась почти сразу. Прочитала. И не ответила.
Наташа не стала звонить и выяснять. Она вообще не любила выяснять что-то по телефону — это всегда выходило скомканно. Она решила подождать. Светлана либо объявится сама, либо придёт за Мухой в конце недели, и вот тогда и поговорят.
Но в субботу утром в дверь позвонили — и на пороге стоял Олег.
Наташа его знала — он приходил на общие праздники вместе с Геннадием и Светланой, сидел в углу, почти не говорил, иногда шутил невпопад, но метко. Разведён, живёт в соседнем квартале, работает на каком-то складе логистики. Больше она о нём, честно говоря, ничего не знала.
— Привет, — сказал он. — Я от Гены. Он просил корм занести, говорит, Мухин закончился.
В руках у него был пакет с кормом. Наташа посмотрела на пакет, потом на Олега.
— У меня корм есть, — сказала она. — Светлана оставила.
— А, — Олег чуть смутился. — Ну, Гена сказал, что, может, не хватить. Ну, возьмите на всякий случай.
Наташа посмотрела на него внимательно. Он не врал — просто передавал то, что ему сказали. Это было видно.
— Заходи, — сказала она, немного подумав.
Олег зашёл. Разулся аккуратно, огляделся. Муха немедленно вышла из комнаты и стала тереться об его ноги — она вообще оказалась куда более общительной, чем Наташа ожидала, просто избирательной.
— Хорошая, — сказал Олег и присел на корточки, почесал Мухе за ухом.
Барон наблюдал с дивана. На этот раз он не ушёл — просто сидел и смотрел, чуть прищурившись.
— Чай будешь? — спросила Наташа, потому что надо было что-то сказать.
— Если не помешаю.
Они сидели на кухне, пили чай, и Олег рассказал, что Геннадий третий день сам не свой — нервничает, по квартире ходит туда-сюда, телефон проверяет каждые пять минут. Наташа слушала и думала о том, что Светлана была вчера во дворе — и не ответила на сообщение.
— Олег, — сказала она, — а Гена знает, что Светлана никуда не уезжала?
Олег поднял голову.
— В смысле?
— Соседка видела её вчера. Во дворе. Она здесь, в городе.
Олег помолчал. Поставил кружку на стол.
— Вот как, — сказал он тихо, без удивления — скорее с таким видом, будто какой-то кусок пазла встал на место.
— Ты что-то знаешь?
— Я не знаю, — сказал он. — Но я кое-что слышал. Гена говорил, что она в последнее время деньги снимала со счёта. Небольшими суммами, но часто. Он спрашивал — она говорила, что на продукты, на мелкие расходы. Он не придавал значения.
Наташа подперла щёку рукой.
— Так, — сказала она.
К вечеру у неё в голове сложилась довольно чёткая картина. Не полная, но достаточная, чтобы понять: история с кошкой была не просто просьбой подруги. Кошка была предлогом.
Светлана затеяла дома что-то, о чём Геннадий не знал. Что-то, что требовало его отсутствия или по крайней мере занятости. И Муха — тихая, чистая, привитая Муха — была инструментом в этой схеме. Геннадий едет к Наташе, беспокоится о кошке, торчит там, пока дома можно спокойно делать всё, что нужно.
Но что именно — Наташа пока не понимала.
Она позвонила Светлане. На этот раз та взяла трубку — голос бодрый, немного наигранный.
— Наташ, привет! Как Муха?
— Муха отлично, — сказала Наташа ровно. — Слушай, а ты когда возвращаешься? Просто планирую немного.
— Ну, я думаю, в воскресенье вечером. Маме уже лучше. Ты не беспокойся, я заберу.
— Хорошо. Значит, всё нормально у мамы?
— Да, уже лучше. Ну всё, я побегу, тут дела.
Она не сказала «у нас тут», не сказала «здесь». Говорила обтекаемо — без привязки к месту. Это тоже что-то значило.
Наташа убрала телефон и подошла к окну. Двор был пустой, тихий. Октябрьский вечер лежал на крышах домов серым слоем.
— Что она затеяла, — сказала Наташа вслух, ни к кому особо не обращаясь.
Барон пришёл, сел рядом, посмотрел в окно вместе с ней.
Воскресенье началось обычно. Наташа сварила кофе, открыла окно немного — в квартире накопился тот особый запах, который бывает, когда живут два кота и оба считают себя главными. Барон ел свой корм. Муха сидела на краю дивана и смотрела в одну точку с философским видом.
В половине одиннадцатого позвонил в дверь Геннадий.
Наташа открыла. Он стоял на пороге в куртке, немного взволнованный, и сразу стало ясно, что пришёл он не за кошкой.
— Наташ, Света тебе звонила сегодня?
— Нет.
— Она мне не берёт трубку с вчерашнего вечера. Я уже не знаю, что думать.
— Заходи, — сказала Наташа.
Он зашёл. Сел в прихожей на банкетку, не раздеваясь. Муха вышла, посмотрела на него, запрыгнула на колени — и он машинально начал её гладить, глядя в пол.
— Гена, — начала Наташа осторожно, — а ты точно не знаешь, что она делала на этой неделе? Пока ты к Мухе ездил?
Он поднял голову.
— В каком смысле?
— Зинаида Петровна, соседка моя, видела её во дворе. В четверг. Света никуда не уезжала.
Геннадий смотрел на неё секунды три. Потом что-то в его лице изменилось — не так, чтобы сразу заметить, но изменилось.
— Не уезжала, — повторил он тихо.
— Похоже на то.
Он убрал руки с Мухи. Та обиженно спрыгнула на пол.
— Деньги, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Полтора месяца снимала деньги. Я спрашивал — говорила, мелкие расходы.
Наташа молчала.
— Сколько там могло накопиться, — сказал он уже не вопросом, а так — вслух считал.
Именно в этот момент в коридоре нарисовалась Зинаида Петровна. Она позвонила в дверь — Наташа услышала звонок и пошла открывать, потому что что же делать. Зинаида стояла с банкой огурцов в руках.
— Наташенька, я тебе огурчиков принесла своих, у меня много осталось.
— Спасибо, Зинаида Петровна, заходите.
Та зашла, увидела Геннадия, приветливо кивнула.
— О, и Геночка здесь. Как хорошо. А Светочка-то вернулась уже?
Геннадий смотрел на неё.
— Вы её видели? — спросил он.
— Ну конечно! В четверг, я уже Наташеньке говорила. Из машины выходила, с пакетами. С такими большими — как будто что-то купила серьёзное. Плитка у неё что ли в пакетах была, не знаю, угловатое такое.
Наташа и Геннадий переглянулись.
— Плитка, — сказал он медленно.
— Ну, может, и не плитка, я же не смотрела специально. Просто похоже было. Тяжёлые пакеты, угловатые.
В этот момент в дверь снова позвонили.
Наташа пошла открывать с ощущением, что квартира постепенно превращается в проходной двор. На пороге стоял Олег — в куртке, с пакетом в руках. Увидел её лицо и сразу понял, что что-то происходит.
— Гена здесь?
— Здесь.
— Я звонил ему, не брал. Решил зайти. Он с утра пропал.
— Заходи, — сказала Наташа.
Кухня небольшая — но они каким-то образом все разместились: Геннадий у окна, Зинаида Петровна на краю стула с банкой огурцов на коленях, Олег рядом с холодильником, Наташа у плиты. Муха сидела на пороге кухни и наблюдала. Барон сидел на холодильнике — прямо над Олегом — и тоже наблюдал, только сверху.
— Так, — сказал Геннадий, — давайте я правильно понял. Она сказала, что уезжает к маме. Попросила тебя взять Муху, чтобы я сюда ходил. И всё это время была дома — и что-то делала с деньгами, которые снимала с нашего счёта.
— Ну, мы пока не знаем точно, — начала Наташа.
— Плитка в пакетах — это ремонт, — сказал он. — Она хотела переделать ванную. Мы с ней спорили об этом три месяца. Я говорил, что сейчас не время, давай подождём. Она, видимо, решила не ждать.
— Сам ремонт! — сказала вдруг Зинаида Петровна с интонацией человека, которому только что всё стало ясно. — То-то у вас так стучало на прошлой неделе! Я думала, соседи сверху.
Геннадий закрыл глаза на секунду.
— Сколько, — сказал он глухо, — там могло уйти денег на ванную.
Никто не ответил. Все и так понимали, что прилично.
Олег кашлянул.
— Гена, ну слушай, — начал он осторожно, — она же не на ветер потратила. Это же в квартире останется.
— Олег, — сказал Геннадий, — она соврала. Две недели врала мне в лицо. Придумала историю, что мама заболела. Придумала, что уезжает. Использовала Наташу, использовала кошку, использовала тебя — чтобы я просто не был дома.
Стало тихо. Даже Зинаида Петровна ничего не сказала.
Наташа смотрела на Геннадия и думала, что он, в общем, прав — и одновременно понимала Светлану. Три месяца спорить о ванной, слышать «не время, не время» — и в какой-то момент просто решить действовать. Это не оправдание, но это объяснение.
— Гена, — сказала она, — ты ей сейчас позвони. Скажи, что ты здесь. Что всё знаешь.
— Она не берёт трубку.
— Возьмёт. Потому что теперь она не знает, что именно ты знаешь.
Он достал телефон. Набрал. Подождал.
— Гена? — голос Светланы в трубке был слышен даже от плиты — чуть напряжённый, с лёгкой фальшивой беспечностью.
— Света. Я у Наташи. Тут Олег, Зинаида Петровна. Мы все знаем.
Пауза. Длинная.
— Что вы знаете, — произнесла она наконец — уже без беспечности.
— Плитка в пакетах. Ванная. Деньги. Мама, которая не болела. Всё.
Ещё пауза.
— Я сейчас приеду, — сказала она тихо.
Она приехала через двадцать минут. Позвонила в дверь — Наташа открыла, и они встретились взглядами. Светлана была в той самой синей куртке, о которой говорила Зинаида. Выглядела… не виноватой, нет. Скорее как человек, которого поймали, но который не уверен, что сильно виноват.
— Ну, — сказала она Наташе, — собрала тут всех.
— Я никого не собирала, — ответила Наташа спокойно. — Они сами пришли.
Светлана прошла на кухню. Увидела Геннадия у окна, Олега у холодильника, Зинаиду Петровну всё ещё с банкой огурцов на коленях. И двух котов — Барона на холодильнике и Муху на пороге.
— Привет, — сказала она почти нормально.
— Привет, — сказал Геннадий. — Как мама?
Светлана смотрела на него. Он смотрел на неё. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано этими двумя словами.
— Гена, — начала она, — я хотела сделать ванную. Я хотела её три года. Три года слышала «не время, давай подождём». И я устала ждать.
— Ты могла мне сказать.
— Я говорила! Ты каждый раз находил причину отложить.
— Это не повод врать мне две недели!
— Ты бы снова отложил! — её голос поднялся на тон. — Ты всегда откладываешь всё, что я прошу! Потом, завтра, не сейчас, не время!
Зинаида Петровна осторожно поставила банку огурцов на стол и встала.
— Наташенька, я, пожалуй, пойду. Спасибо за приём.
— Зинаида Петровна, подождите, — сказала Наташа, — я вас провожу.
Она вышла с соседкой в прихожую, прикрыла кухонную дверь. С той стороны продолжали звучать голоса — Светланин, напористый, и Геннадиев, сдержанный, но твёрдый.
— Ничего, — сказала Зинаида Петровна вполголоса, надевая туфли, — они разберутся. Двадцать лет вместе — это не просто так.
— Надеюсь.
— Ты молодец, что не лезла. Это их.
Она ушла. Наташа постояла в прихожей, слушая звуки с кухни. Потом вернулась — просто встала у дверного проёма, не заходя.
Светлана и Геннадий сидели теперь друг напротив друга. Говорили тише — не потому что помирились, а потому что добрались до сути, а суть всегда разговаривает тихо.
— Сколько ушло, — говорил Геннадий.
— Семьдесят четыре тысячи.
— Это половина того, что мы копили на машину.
— На твою машину. Ты хотел машину — я хотела ванную. Почему твоё важнее?
Он молчал. Это был уже другой разговор — не про ложь, а про то, что за ней стояло.
Олег негромко сказал Наташе:
— Им надо домой. Здесь не разберутся.
— Знаю.
Она подошла к столу.
— Светлан, Гена. Вам надо идти. Это ваш разговор — вы его дома доделайте.
Они посмотрели на неё. Потом друг на друга.
— Пойдём, — сказал Геннадий. Не мягко, не жёстко — просто как решение.
Светлана встала. Подошла к Наташе.
— Я заберу Муху.
— Забирай.
Светлана взяла переноску — она стояла в прихожей всё это время. Посадила Муху. Та не сопротивлялась, только покосилась на Барона, который смотрел с холодильника.
— Наташ, — сказала Светлана у двери, — прости. Ты тут ни при чём была.
— Я знаю, — ответила Наташа.
Они ушли. Вместе, что было уже хорошим знаком — не по отдельности, не молча, а переговариваясь вполголоса прямо на лестнице.
Олег остался. Не потому что его попросили — просто как-то само так вышло.
Он собрал кружки со стола, поставил их в раковину. Наташа вытерла стол. Они некоторое время двигались по кухне молча — слаженно, как будто делали это уже сто раз.
— Мне кажется, они справятся, — сказал он.
— Мне тоже. Она не со зла. Просто устала ждать.
— Всё равно могла иначе.
— Да. Но кто из нас всегда делает иначе, когда устаёт ждать.
Олег посмотрел на неё — внимательно, но без лишнего.
— Слушай, — сказал он, — а тебе не странно было? Что Гена каждый день звонил?
— Немного.
— Он мне говорил, что нервничает. Боялся, что Света что-то затевает. Только не знал, что именно.
— Боялся — и всё равно не спрашивал её напрямую, — заметила Наташа.
— Ну, у них так принято. Не спрашивать напрямую.
— Плохая привычка.
— Согласен, — сказал он просто.
Они помолчали. Барон слез с холодильника, прошёлся по кухне, понюхал то место, где стояла Мухина миска, и сел. Осмотрел кухню — медленно, с чувством. Потом потянулся, запрыгнул на подоконник и сел там, как обычно.
— Проверяет, ушла ли, — сказала Наташа.
— Ушла, — подтвердил Олег коту серьёзно.
Барон никак не прокомментировал. Уставился в окно.
Олег допил остатки чая, поставил кружку.
— Ну, я пойду. Спасибо за чай.
— За что спасибо, ты сам принёс корм.
— Корм не пригодился.
— Оставь, — сказала Наташа. — Барон не против чужого корма.
Барон, кажется, был против, но промолчал.
Олег оделся, уже в прихожей сказал:
— Если Гена опять начнёт названивать — ты не виновата. Это была не твоя история.
— Знаю, — сказала Наташа. — Но как-то влезла всё равно.
— Они тебя в неё втянули. Разница есть.
Он ушёл.
Наташа закрыла дверь. Постояла в прихожей, которая внезапно стала очень тихой. Никаких голосов, никаких чужих мисок, никаких переносок у стены.
Она прошла в комнату. Села на диван.
Барон через минуту пришёл из кухни, запрыгнул рядом. Помялся, выбирая место, лёг с боку, тронул её руку лапой — без когтей, просто так.
— Ну и зачем нам это было нужно, — сказала она ему.
Барон закрыл глаза.
Наташа посмотрела на то место, где всю неделю стояла Мухина миска. Пустое место на полу. Потом посмотрела на Барона.
— Скучать не будешь, — сказала она.
Барон никак не отреагировал. Но когда она откинулась на спинку дивана, он передвинулся чуть ближе.
За окном шёл октябрь. Тихий, серый, свой.
Только потом, уже ночью, Наташа вспомнила один момент: как Олег, уходя, сказал «это была не твоя история» — и при этом смотрел на неё совсем не так, как говорят о чужих историях. Она тогда не придала этому значения. Но утром, когда пила кофе и смотрела на пустой подоконник, вдруг поняла: кое-что в этой истории только начиналось — и Муха тут была совсем ни при чём.
