Марина красила губы, когда зазвонил телефон.
Не ее. Димин. С той самой мелодией — тихой, почти нежной, — которую он поставил на звонки матери три года назад и так и не сменил. «Лунная соната». Марина когда-то думала, что это красиво. Теперь при первых нотах у нее начинало ныть где-то под ребрами.
Она не обернулась. Продолжала красить губы, глядя в зеркало, и видела в нем отражение мужа — как тот замер посреди комнаты с телефоном в руке, как его плечи чуть опустились, как он провел рукой по волосам.
— Мам, привет. Что случилось?
Марина аккуратно закрыла колпачок помады.
Сегодня была их годовщина. Семь лет. Они с Димой договаривались об этом ужине еще в феврале — столик в маленьком итальянском ресторане, где они были в первый раз, где он тогда опрокинул на скатерть бокал с красным вином и смеялся так, что на них оглядывались соседние столики. Марина сама позвонила туда на прошлой неделе и попросила тот же угловой столик у окна.
— Живот? — переспросил Дима. Помолчал. — Ну, это может быть разное. Ты температуру мерила?.. Подожди, не торопись. Я понял. Да, слышу тебя.
Марина встала и вышла на кухню.
Она налила себе воды и выпила медленно, глоток за глотком, глядя на темное окно. Снаружи шел мелкий апрельский дождь.
Всё это уже было. Много раз. Настолько много, что у Марины выработалось что-то вроде внутреннего счетчика: новый год — желудок, восьмое марта — давление, ее день рождения в июне — «ноги совсем не слушаются, видно, к погоде». Каждый раз что-то новое, каждый раз вовремя.
Дима появился на кухне с видом человека, которого ведут на расстрел.
— Марин, — начал он.
— Что на этот раз? — спросила она, не оборачиваясь.
— Живот. Говорит, острая боль. Боится, что аппендицит.
— Аппендицит, — эхом повторила Марина. — Понятно.
— Ну что «понятно»? — в его голосе уже звучала та самая виноватая раздраженность, которую она ненавидела. — Вдруг и правда? Ей шестьдесят восемь лет. Если это аппендицит, то…
— То «скорую» вызывают, Дима.
— Она не хочет скорую. Она хочет, чтобы я приехал.
Марина обернулась. Посмотрела на него — на этого мужчину, которого она любила, которого знала наизусть, каждую морщинку у глаз, каждую его привычку убирать волосы за ухо, когда он нервничал. Он убирал сейчас.
— Езжай, — сказала она.
— Марин…
— Езжай, Дима. Что ты от меня хочешь? Разрешения? Вот, я разрешаю.
Он уехал в половину седьмого. Марина осталась стоять в коридоре в черном платье, в которое влезла наконец после трех месяцев в спортзале, с прической, которую делала сегодня сама, дважды переделав хвост, пока не получилось так, как надо.
Она постояла немного. Потом позвонила в ресторан и отменила бронь.
Ужинала одна — яичница и чай. Сидела в тишине и слушала дождь.
Дима написал в одиннадцать: «Всё нормально, не аппендицит. Скорее всего, кишечник. Я побуду, она одна боится. Ты как?»
Марина прочитала. Убрала телефон. Легла спать.
Он вернулся на следующий день в обед. Поставил ключи на полку, разулся, прошел на кухню. Марина сидела с ноутбуком и делала вид, что работает.
— Ну как она? — спросила Марина, не отрывая глаз от экрана.
— Получше. Я ее привез.
Марина подняла взгляд.
— Что?
— Ну, ей одной страшно. Я подумал — пусть поживет пару дней, пока не почувствует себя нормально.
В коридоре послышались тихие шаги. Появилась Валентина Сергеевна — маленькая, в сером кардигане, с сумкой на локте и выражением великой скорби на лице. Увидела Марину и расцвела слабой улыбкой.
— Мариночка, прости ты меня, старую. Знаю, вы вчера хотели куда-то идти…
— Всё хорошо, Валентина Сергеевна, — сказала Марина ровным голосом и закрыла ноутбук.
Она вышла в спальню, тихо прикрыла дверь, села на кровать и несколько минут просто смотрела в стену.
Потом встала. Надела кроссовки, взяла куртку.
— Я пройдусь, — бросила она в пространство и вышла, не дожидаясь ответа.
Она шла долго. Без цели, без маршрута — просто вперед, под мелким дождем, который так и не прекратился с вчерашнего вечера. Кроссовки промокли на третьем квартале, но Марина не повернула обратно.
Думала.
Не о вчерашнем ужине, не об итальянском ресторане с угловым столиком. О другом. О том, как семь лет назад Дима сделал ей предложение прямо на кухне, среди немытой посуды и запаха жареной картошки, и она смеялась и говорила «да, да, да» — три раза, как будто одного было мало. О том, как Валентина Сергеевна на свадьбе сказала тост: «Берегите друг друга» — и плакала так искренне, что Марина тоже прослезилась.
Она тогда думала: вот, семья. Настоящая.
Теперь она шла по мокрому тротуару и пыталась вспомнить, когда именно что-то начало смещаться. Не сломалось — нет, всё произошло тихо, постепенно, как оседает фундамент: незаметно, пока не появляются трещины в стенах.
Первый раз Валентина Сергеевна позвонила в их первую годовщину. Тогда Марина еще верила, что это совпадение.
Телефон завибрировал в кармане. Дима.
Она остановилась под козырьком какого-то магазина и смотрела на экран, пока телефон не замолчал. Потом пришло сообщение: «Где ты? Мама спрашивает, будешь ли ты к обеду».
Мама спрашивает.
Марина убрала телефон и пошла дальше.
Домой она вернулась через два часа — холодная, мокрая, с ясной головой.
Валентина Сергеевна лежала на диване в гостиной, накрытая их пледом, и смотрела телевизор. Дима гремел чем-то на кухне. Пахло куриным бульоном.
— Мариночка! — свекровь приподнялась на локте. — Ты вся мокрая, господи. Иди переоденься, простудишься.
— Спасибо, — сказала Марина и прошла мимо.
В спальне она переоделась, вытерла волосы. Потом вышла на кухню. Дима стоял у плиты и помешивал в кастрюле.
— Ты где была? — спросил он, не оборачиваясь.
— Гуляла.
— Телефон не брала.
— Да.
Он обернулся. Посмотрел на нее — изучающе, немного настороженно, как смотрят на человека, которого не узнают.
— Марин, ну не дуйся. Ты же понимаешь — я не мог ее там бросить.
— Я не дуюсь, Дима.
— А что тогда?
Марина взяла со стола яблоко, повертела в руках.
— Я считаю, — сказала она спокойно. — Просто считаю.
— Что считаешь?
— Сколько раз за семь лет твоя мама звонила именно тогда, когда у нас было что-то важное. — Марина положила яблоко обратно. — Новый год — желудок. Мой день рождения — давление. Наша первая годовщина — спина. Теперь вот аппендицит, который оказался не аппендицитом.
Дима поставил ложку на подставку.
— Ты хочешь сказать, что она специально?
— Я хочу сказать, что это происходит. Раз за разом. И каждый раз ты едешь. И каждый раз я остаюсь. — Марина помолчала. — Я не прошу тебя бросить мать. Я прошу тебя однажды сказать ей: «Мам, сейчас не могу. Вызови скорую, я приеду завтра».
— Она не вызовет скорую.
— Потому что незачем. Ты и так приедешь.
Дима открыл рот, закрыл. В гостиной негромко звучал телевизор. Потом оттуда донесся голос:
— Димочка, бульончик не убеги.
Он автоматически обернулся к плите. И в этом движении — мгновенном, рефлекторном, раньше всякой мысли — Марина увидела всё. Семь лет, сжатые в одно движение.
Она вышла из кухни, прошла в спальню и достала из-под кровати небольшую сумку.
Собиралась она молча и методично. Джинсы, свитер, книга с тумбочки, зарядка, крем для лица. Не всё — только то, что нужно на несколько дней. Она не хлопала дверцами шкафа, не швыряла вещи. Просто складывала.
Дима появился в дверях, когда она застегивала молнию.
— Что ты делаешь?
— Уезжаю к Оле на пару дней.
— Марина. — В его голосе было что-то новое — не раздражение, не вина. Что-то похожее на испуг. — Подожди. Давай поговорим.
— Мы говорим, Дима. Уже давно говорим. — Она взяла сумку и посмотрела на него. — Я люблю тебя. Это правда, и это не изменилось. Но я больше не могу быть второй в твоей жизни. Я не могу каждый раз отменять наш ужин, наш праздник, наш вечер — потому что твоя мама умеет звонить вовремя, а ты не умеешь говорить «нет».
— Это нечестно, — тихо сказал он.
— Возможно, — согласилась Марина. — Но это правда.
Она вышла в коридор. Надела куртку, взяла ключи. Из гостиной было слышно, как Валентина Сергеевна переключает каналы.
Дима стоял в дверях спальни и не двигался.
— Когда ты вернешься? — спросил он наконец.
— Когда ты решишь, — Марина открыла входную дверь. — Не за меня. За себя. Кто ты — муж или сын. Можно быть и тем, и другим, Дима. Но для этого нужно сначала понять, где заканчивается одно и начинается другое.
Она вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
На лестнице она остановилась на секунду, прислонившись спиной к стене, закрыла глаза. Внутри было странное чувство — не облегчение и не боль, а что-то среднее. Как когда долго несешь тяжелое и наконец ставишь на землю: и легче, и руки еще помнят этот вес.
Она достала телефон и написала подруге: «Оль, можно к тебе? Всё объясню».
Ответ пришел через десять секунд: «Уже ставлю чайник».
Марина убрала телефон в карман и пошла вниз по ступенькам.
За спиной было тихо. Дима не вышел следом. Она знала, что не выйдет — там был бульон, там была мама, там было всё то, из чего он так и не вырос.
Но на этот раз она не стала ждать.
Поздно вечером, когда они с Олей сидели на кухне над остывшим чаем, телефон Марины ожил. Сообщение от Димы — одно, без объяснений:
«Мама уехала домой. Я отвез. Приезжай».
Марина прочитала. Отложила телефон. Посмотрела в окно на мокрые крыши.
— Едешь? — тихо спросила Оля.
— Завтра, — ответила Марина. — Сегодня пусть побудет в тишине и подумает. Не о маме. О нас.
Она взяла чашку, отпила глоток.
За окном наконец перестал идти дождь.
