Полинка доедала макароны и рассказывала, как бабушкин кот опять уснул в тазу, — а потом, тем же голосом, не переключая интонацию:
— Мам, а баба Нина сказала тёте Кате, что на майские мы поедем на дачу, и тётя Катя будет жарить шашлык. Потому что у неё маринад вкуснее. А ты будешь помогать.
— Какой тёте Кате?
— Ну, которая к бабушке приходила. С тортом. У неё ногти длинные.
Тётя Катя — Катерина, бывшая жена Кости. Четыре года назад собрала чемодан, пока муж был на вахте, и уехала к Виталику из логистики. Записку оставила на холодильнике — «Прости, я так больше не могу». Через полгода выяснилось, что Виталик зарабатывает меньше Кости, а храпит громче. Разошлись. И вот уже полтора года Катя кружила вокруг свекрови — то тортик принесёт, то с давлением поможет, то скажет: «Нина Григорьевна, я так скучаю по семейным праздникам».
По семейным праздникам, которые пять лет подряд тянула Марина.
Шесть соток в СНТ «Рассвет» под Нижним — от бабушки Зои Ильиничны. Документы на Марину оформлены в 2018-м, ещё до свадьбы. Бабушка настояла: «Оформляй, пока я живая, а то Клавка с Тамаркой налетят — затаскают по судам». Домик щитовой, фанерные стенки, летний душ из чёрной бочки. Не дача, а шесть соток с сараем. Но каждый год к Девятому мая Марина тащила туда пятнадцать человек Костиной родни.
Пятнадцать. За свой счёт.
Мясо мариновала по рецепту деда — кефир, лук кольцами, перец горошком. Курицу брала в «Магните» по акции, овощи — на оптовом рынке в субботу к семи утра. В этом году впервые купила нормальный мангал — «Грильвер» за четыре двести на Вайлдберриз, два месяца караулила скидку. При зарплате тридцать восемь тысяч в колл-центре каждая такая покупка — событие.
А свекровь Нина Григорьевна каждый год присылала три голосовых с указаниями: какой хлеб резать, куда ставить лавку, почему салат надо заправлять раньше. Приезжала, садилась на складной стул, ела за обе щёки — и потом говорила жене Славки: «Марина, конечно, старается, но размах не тот».
Размах. На одноразовых тарелках за тридцать восемь тысяч.
— Полин. А что ещё бабушка говорила?
Полинка наморщила нос:
— Что тётя Катя умеет красиво стол ставить. Не как ты. И что Кате надо дать шанс. И что папа потом сам поймёт.
— Поймёт что?
— Не знаю. Ещё бабушка сказала, что дача не наша, а бабушкина бабушкина. И что ты не имеешь мо-раль-но-го права. Мам, а что такое моральное право?
— Это когда чужой человек решает, как тебе жить на твоей земле.
Полинка серьёзно кивнула и полезла за кетчупом.
А потом Полинка, играя с бабушкиным телефоном на выходных, нажала что-то не то — и переслала маме кусок переписки. Не скриншот даже, а пересланные сообщения. Дети в шесть лет тыкают во всё подряд, и Нина Григорьевна, видимо, не думала ставить пароль от внучки.
Марина открыла.
Нина Григорьевна — Кате: «Катюш, приезжай утром девятого, поможешь с готовкой. Марине скажу, что сюрприз для Кости. Она не будет против».
Катя: «А вдруг обидится?»
Нина Григорьевна: «Марина девочка простая, она не обидится. Она привыкла, что ей указывают. А мы потихоньку всё наладим. Костик её, конечно, любит, но любовь — это не навсегда, а семья — навсегда. Ты же семья, Катюш».
Марина прочитала это три раза.
«Привыкла, что ей указывают». Это про неё. Про женщину, которая пять лет в одиночку кормит пятнадцать ртов на майские. Которая за две недели начинает охоту за скидками, чтобы стол «ломился», как положено. Которая после праздника сгребает в мешки горы пластиковых тарелок, пока Костя с братом Славкой обсуждают, где дешевле взять бэушную «Ниву».
Девочка простая.
Привыкла.
Марина не стала звонить Косте. Костя на вахте под Сургутом, связь раз в день. Позвонить — значит услышать: «Ну мам, ну она пожилой человек, ну что ты».
Свекрови тоже не позвонила.
Открыла семейный чат. Тот самый, где двенадцать «будем!» и голосовые от Нины Григорьевны про хлеб. Нажала микрофон.
— Всем привет. В этом году я не принимаю гостей на даче. Дача — моя собственность, документы на меня. Кто хочет отпраздновать — договаривайтесь с Ниной Григорьевной. Она предложила Кате организовать шашлык. У Кати маринад вкуснее, справится. Ключ у меня один, координаты давать не буду. Всех поздравляю. Марина.
Отправила. Положила телефон экраном вниз.
Первым — Славка, брат Кости: «Это чё щас было?»
Славкина жена Оля: «Марин, ты серьёзно? Мы билеты на электричку уже смотрели».
Тётка из Чебоксар: грустный смайлик и вопросительный знак.
Потом — голосовое от Нины Григорьевны. Три минуты четырнадцать секунд. Марина не слушала, но по полоске видела: первые сорок секунд шёпот, потом голос крепчает, к двум минутам — визг, в конце — снова шёпот. Давление, наверное. Нина Григорьевна умела болеть ровно тогда, когда нужно.
Катя вышла из чата молча. Без единого слова. Это было самое честное, что она сделала за полтора года.
Марина выключила уведомления.
Открыла холодильник. Ведро с мясом на нижней полке — два кило свиной шеи в кефире. Достала контейнеры. Четыреста грамм — себе и Полинке. Остальное по пакетам, в морозилку, на будние ужины.
Работала молча. Руки пахли кефиром и луком.
Костя позвонил в десять. На час позже обычного — значит, сначала позвонила мать.
— Мать рыдает, — сказал вместо «привет». — Катька в истерике. Ты зачем в общий чат кинула? Не могла по-тихому?
— Привет, Кость.
— Я серьёзно. Зачем на всю родню-то?
— А по-тихому — это как? Как твоя мама по-тихому с Катей за моей спиной решала, кто будет хозяйкой на моей даче?
— Какой спиной, что ты выдумываешь?
— Я тебе скриншот скину. Там мама пишет Кате — чёрным по белому — что я «девочка простая», «привыкла, что ей указывают». И что вы «потихоньку всё наладите». Что наладите, Кость?
Пауза.
— Откуда скриншот?
— Полинка с бабушкиного телефона переслала. Случайно.
— И ты шестилетнему ребёнку веришь больше, чем моей матери?
— Я верю переписке, Кость. Буквам на экране. Хочешь — покажу. Не хочешь — спроси маму. Только честно спроси, а не «мамуль, Маринка тут опять чего-то».
Он вздохнул. Длинно, с присвистом. Так всегда делал, когда хотел показать, что он тут самый терпеливый.
— Ладно. Ну допустим, мама перегнула. Бывает. Она пожилой человек, давление. Но ты-то могла сначала мне позвонить. Я бы поговорил, разрулил. А ты на весь чат. Теперь Славка звонит, тётка звонит, все спрашивают, что у нас.
— А я скажу, что у нас. Пять лет я одна тяну этот праздник. Одна покупаю, одна готовлю, одна мою. Ты приезжаешь к готовому. Мама твоя приезжает объяснять, что я делаю не так. А теперь вы решили позвать твою бывшую жену на мою дачу и поставить меня ей в помощницы. На моей земле, из моего мангала. Это не «мама перегнула». Это план, который составили без меня.
Марина подождала, не переспрашивая. Ладно.
— Кость, мясо замариновано, мангал новый. Мест за столом — два. Моё и Полинкино. Хочешь третье — приезжай. Не хочешь — к маме. У Кати маринад вкуснее, сами говорите.
— Это что, ультиматум?
— Это расклад. Делай что хочешь.
Он начал что-то про мать, про давление, про то, что родня теперь будет «косо смотреть». Марина нажала отбой.
На кухне было тихо. Полинка спала, сбив одеяло к стенке. Марина зашла поправить, постояла, вышла.
Помыла контейнер. Протёрла стол. Проверила колонку — заряжена. Нашла в телефоне плейлист «Песни Победы», сохранила.
Она понимала, что завтра будет тяжело. Свекровь позвонит ещё. Славка напишет что-нибудь мужское и тупое. Костя, когда вернётся с вахты, будет стоять в прихожей и молчать — не потому что думает, а потому что прикидывает, как выкрутиться без потерь. Может, она зря кинула в общий чат. Может, надо было сначала с Костей. А может, «по-тихому» — это ровно то, на что рассчитывала Нина Григорьевна. По-тихому подвинуться, по-тихому уступить, по-тихому отдать фартук Кате.
Пять лет по-тихому — хватит.
Девятого Марина встала в шесть. Электричка в семь двадцать. Полинка досыпала в вагоне, положив голову ей на колени. За переездом потянулись заборы, теплицы из поликарбоната, бочки. СНТ «Рассвет» — тишина, в праздник народ подтягивается к обеду.
Открыла калитку. Яблоня перезимовала, бабушкина смородина выбросила листочки. Домик пах сыростью. Распахнула дверь, подпёрла кирпичом.
Мангал собрала, поставила на площадку, которую дед выложил битым кирпичом. Стенки толстые, ножки крепкие — не то что прошлый, из жести, прогоревший за два сезона.
Стол накрыла на веранде. Достала бабушкину скатерть — льняную, с вышитыми маками, пожелтевшую. Две тарелки с синей каёмкой. Не одноразовые. Нормальные, бабушкины. Два стакана. Нарезала помидоры, порвала кинзу, развернула лаваш.
В десять тридцать пришло сообщение от Кости: «Марин, договорился, меня подменят. Буду к вечеру поездом. К тебе. Один. Мангал не разбирай».
Прочитала. Ничего не ответила. Может, приедет. Может, завернёт к маме «на минуточку» — и минуточка растянется до полуночи. Может, мать встанет в дверях и скажет: «Костик, ну куда ты поедешь, я же одна, у меня давление». И он останется. Потому что так проще.
Угли схватились белой коркой. Марина разложила шампуры.
Полинка прибежала мокрая по локоть:
— Мам, я поймала двух головастиков, но они, кажется, дохлые. Или спят. Когда шашлык?
— Скоро. Иди руки вымой.
— А к нам кто-нибудь придёт?
— Не знаю, Полин.
Полинка убежала к бочке. Марина перевернула шампуры, подцепила крайний кусок — проверить. Сок прозрачный. Прожарился ровно.
Она сняла фартук — хлопковый, с кармашком, висел на гвозде в сенях все эти годы — и пошла к забору за сиренью. Куст был старый, бабушкин. Отломила три тяжёлые ветки, сунула в банку с водой и поставила на стол.
Телефон лежал на перилах экраном вниз. Четырнадцать непрочитанных. Марина развернула лаваш, положила кусок мяса, откусила. Горячее, с дымком, с кефирной кислинкой. Нормально получилось. Как у деда.
