— Открывай, Марина, я слышу, что ты дома. Не делай вид, будто у тебя тут Кремль на спецрежиме.
Марина стояла в прихожей с мокрой тряпкой в руке и смотрела на дверь так, будто за ней не женщина с пакетом пирожков, а судебный пристав с болгаркой.
— Лидия Ивановна, я занята, — сказала она через дверь. — У нас сегодня не гостиный день.
— У вас, может, и не гостиный, а у меня сын здесь живёт. Открой нормально. Я не к соседям пришла, чтобы меня через дерево воспитывали.
— Ваш сын на работе.
— Вот именно. Пока он на работе, надо проверить, чем тут жена занимается. А то потом удивляемся, почему мужик приходит домой, а ужина нет, зато в ванной свечки, как в морге у богатых.
Марина закрыла глаза. Три вдоха. Четыре. Не помогло. В этой квартире даже стены уже знали голос Лидии Ивановны: сладкий сверху, уксусный внутри.
Она открыла.
— Здравствуйте.
— Ну наконец-то. Я уже думала, ты меня принципиально держишь на лестнице, чтобы соседи видели, какая у Олега жена культурная.
— Соседи и так всё видят. Особенно когда вы в прошлый раз кричали, что я вашего сына «обобрала до трусов».
— А что, неправда? — свекровь прошла мимо, не разуваясь сразу, как инспекция из ЖЭКа. — Где тапочки? Или мне в носках по твоему ламинату скользить, чтобы потом ты сказала: «Лидия Ивановна сама упала, я ни при чём»?
— Тапочки в шкафу. И снимите сапоги, пожалуйста. Я только что пол вымыла.
— Ну надо же, праздник. Жена пол вымыла, можно в календарь красным обвести. Олегу вечером скажу, пусть медаль купит. На свои, конечно. У тебя же деньги уходят на интерьер.
— На какой интерьер?
— На вот это. — Лидия ткнула пальцем в новый светильник над столом. — Опять купила? Старый чем плох был?
— Старый искрил.
— Все искрят, если их лишний раз трогать. У меня люстра с восемьдесят девятого висит, и ничего, никого не убила.
— У вас ещё ковёр на стене висит. Это не аргумент.
— Я смотрю, язык у тебя сегодня свежий. Зарядила с утра?
— Нет, просто устала молчать.
— От чего ты устала, Марина? От работы своей? Ты же в офисе сидишь. Чай, не шпалы кладёшь.
— Я бухгалтер. У меня отчёты, проверки, клиенты, сроки.
— Ой, не смеши. Бумажки туда, бумажки сюда. Настоящая усталость — это когда смену отстоишь, потом домой, потом картошку чистить, потом ребёнка поднять. А ты пришла, ноутбук открыла, кофе сделала — и уже героиня.
— Я не просила медаль. Я прошу не приходить без звонка.
— Без звонка? — Лидия Ивановна рассмеялась. — К сыну я должна записываться? Может, ещё через секретаря?
— К сыну — пожалуйста. Когда он дома. Но это моя квартира.
— Началось. «Моя квартира». Слушать тошно.
— Тогда не слушайте. Выйдите.
— Что?
— Вы услышали.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу вас уйти, потому что вы пришли не поговорить, а проверить пыль под диваном и рассказать, какая я никчёмная.
— А если правда никчёмная?
— Тогда вашему сыну не повезло. Он взрослый, пусть переживёт.
— Ты в своём уме? Я мать Олега.
— А я его жена. И я не обязана жить в режиме вечной аттестации.
— Жена, — протянула Лидия, проходя на кухню. — Жена — это когда муж накормлен, рубашки чистые, мать мужа уважена. А у тебя что? В холодильнике йогурты, в раковине две чашки, на балконе коробки с твоими тряпками. И главное — квартира твоя. Ты ему это каждый день напоминаешь?
— Нет. Это вы напоминаете.
— Потому что ты ведёшь себя так, будто он квартирант.
— Он ведёт себя так, будто вы здесь хозяйка.
— А кто его вырастил?
— Не квартира.
— Что ты сказала?
— Я сказала: вы вырастили сына, не квадратные метры. Квартира куплена мной до брака. И кредит за ремонт плачу я. Поэтому командовать тут будете только после того, как оплатите хотя бы половину лампочки.
— Какая ты мелочная. Прямо слышу твою мамашу. Она тоже, наверное, учила: «Дочка, держи мужика на поводке, а его родню на лестнице».
— Мою маму не трогайте.
— А что? Святая? Святая бы дочь воспитала помягче. А у тебя всё как у директора кладбища: вход по списку, выход по расписанию.
— Лидия Ивановна, последний раз говорю: уходите.
— Не уйду. Я пирожки принесла.
— Спасибо. Оставьте у двери.
— Сыну моему пирожки на коврике? Ты совсем уже?
— Ваш сын может забрать их сам. У него руки есть. Правда, иногда кажется, что ими управляют из вашей квартиры.
— Ах вот оно что. Ты опять про Олега. Тебе всё не так: он маме позвонил — плохо, маме помог — плохо, маму в больницу свозил — плохо.
— Плохо, когда вы звоните ему в полночь и просите приехать «срочно», потому что у вас «странный шум в батарее», а потом оказывается, что надо переставить шкаф.
— Я одна женщина.
— Вы не одна. У вас есть соседка, племянник, аварийная служба и телефон, которым вы пользуетесь как пультом от моего мужа.
— Слушай, Марина, — голос Лидии стал ниже. — Ты не забывайся. Мужиков сейчас мало. Особенно нормальных. Олег у меня добрый. Другой бы давно сказал: «Мам, эта с характером, давай найдём попроще».
— Так найдите. Попроще. С пропиской, борщом и молчанием.
В замке щёлкнул ключ.
Марина даже не повернула голову. Лидия Ивановна повернула сразу, будто ждала подкрепления.
— Олежек, сынок! — закричала она так, словно её только что спасли из подвала. — Ты вовремя. Твоя жена меня выгоняет из твоего дома.
Олег застыл в дверях с пакетом из «Пятёрочки»: хлеб, молоко, кошачий корм, хотя кошки у них не было. Он опять перепутал список. Очень в стиле Олега: купить корм несуществующему коту и не заметить пожар в собственной семье.
— Что тут происходит?
— Твоя мама пришла без предупреждения, прошлась по квартире в сапогах, оскорбила мою работу, мою маму и меня, — сказала Марина. — Я попросила её уйти.
— Я принесла пирожки! — Лидия подняла пакет, как флаг миротворцев.
— Мама, подожди, — устало сказал Олег. — Марин, ну зачем сразу выгонять?
— Потому что я здесь живу. Не обслуживаю постояльцев, не сдаю комнаты твоей родне, а живу.
— Ну она же не чужая.
— Вот именно это ты говоришь каждый раз. Не чужая. Заботится. Переживает. А я кто? Случайная женщина, которая по недоразумению платит коммуналку?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я продолжаю то, что ты годами делаешь вид, будто не видишь.
— Олег, — Лидия схватилась за сердце, но аккуратно, чтобы не помять воротник пальто. — Я не понимаю, за что она меня так ненавидит. Я ведь ей добра желаю. Я же вижу: хозяйства нет, уюта нет, муж худой.
— Худой? — Марина посмотрела на Олега. — Олег, у тебя пузо уже ремень просит о пощаде.
— Марина!
— Что Марина? Она твою жизнь комментирует как федеральный канал, а я должна стоять и кивать?
— Мама иногда перегибает, да, но ты тоже могла бы мягче.
— Мягче? Олег, она сказала, что моя мать плохо меня воспитала.
— Я не так сказала, — вскинулась Лидия. — Я сказала, что воспитание видно. Это разные вещи.
— Конечно. Как «пожар» и «лёгкое задымление».
— Марин, хватит язвить, — сказал Олег. — Давайте спокойно.
— Давайте. Спокойно. Твоя мама уходит. Ты остаёшься, и мы говорим.
— А если я не уйду? — спросила Лидия. — Что ты сделаешь? Полицию вызовешь?
— Да.
Олег побледнел.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я впервые говорю нормальным человеческим языком, который тут, похоже, понимают только через угрозу.
— Сынок, ты слышишь? Она на твою мать полицию.
— Мама, ну не надо.
— Не надо мне «не надо». Ты мужчина или где? Скажи ей!
Марина посмотрела на мужа. Не зло. Даже хуже — спокойно. Так смотрят на табуретку с треснутой ножкой: уже понятно, что чинить бессмысленно, но выбросить пока жалко.
— Олег, выбирай. Сейчас. Либо в этой квартире прекращается цирк имени твоей мамы, либо я собираю твои вещи. Не свои. Твои.
— Ты меня выгоняешь?
— Я предлагаю тебе наконец пожить там, где у тебя настоящая хозяйка.
— Ты не имеешь права.
— Имею. Квартира моя.
— Опять!
— Да, опять. Потому что когда речь о моих границах, вы оба внезапно становитесь глухими.
— Олежек, — мягко сказала Лидия, — поехали ко мне. Пусть она остынет. Нельзя с женщиной спорить, когда у неё истерика.
— У меня не истерика, — сказала Марина. — У меня инвентаризация брака.
— Что?
— Считаю убытки.
Олег поставил пакет на пол.
— Марин, ты перегибаешь. Мама пожилой человек.
— Ей пятьдесят девять. Она моложе нашего начальника отдела, который каждый день бегает по шесть километров и никого за это не ест ложкой.
— Не смей так о ней.
— А ты не смей стоять между мной и человеком, который меня унижает, спиной ко мне.
Он замолчал.
Лидия Ивановна улыбнулась уголком губ. Маленькая такая улыбка. Почти незаметная. Марина её увидела. И этой улыбки хватило больше, чем всех слов.
— Понятно, — сказала Марина.
— Что понятно? — спросил Олег.
— Всё. Ты уже выбрал.
— Я ничего не выбирал!
— В этом и проблема. Ты всю жизнь ничего не выбираешь. За тебя выбирают, а ты потом делаешь вид, что так совпало.
— Марина, не устраивай спектакль.
— Спектакль устраивает твоя мама. Я просто выключаю свет в зале.
Она пошла в спальню, открыла шкаф, достала спортивную сумку.
Олег двинулся за ней.
— Ты куда?
— К Ире. На пару дней. Или на неделю. Посмотрю, как дышится без вашего семейного хора.
— Ты не уйдёшь из-за какой-то ссоры.
— Не из-за ссоры. Из-за пяти лет, где я каждый раз была «потерпи», «не обостряй», «она же мама», «я поговорю». Говорил?
— Говорил.
— И что?
— Ну не всё сразу.
— Пять лет — это не сразу. Это уже археология.
— Я поговорю с ней сегодня.
— Нет. Сегодня ты будешь объяснять ей, почему жена с сумкой ушла из собственной квартиры. Это полезное упражнение. Развивает фантазию.
— Марин, остановись.
— Олег, руки убери.
— Я не пущу.
— Попробуй.
Он отступил. Не потому что понял. Просто испугался её голоса.
Лидия стояла в дверях спальни.
— Вот и вся любовь. Чуть что — сумку и к подружке. А потом такие плачут, что семьи рушатся.
— Семьи рушатся не от сумок, — сказала Марина, застёгивая молнию. — А от людей, которые годами пилят одну стену и удивляются, что крыша поехала.
— Марин, — Олег почти шептал. — Ну пожалуйста.
— Поздно для «пожалуйста». Рано было, когда я просила поставить твою мать на место. Тогда ты был занят. То кран у неё капал, то давление, то «мама расстроится». Теперь я расстроилась. Посмотрим, кому это интересно.
Она вышла. На лестничной клетке пахло мокрой штукатуркой и чьей-то жареной рыбой. Олег выбежал следом без куртки.
— Марина, подожди! Ну не уходи вот так.
— А как надо? С заявлением в двух экземплярах?
— Я виноват, да. Но ты же знаешь, я между вами.
— Нет, Олег. Ты не между. Ты рядом с ней. А я где-то в коридоре, в бахилах.
— Я люблю тебя.
— Ты любишь, когда дома чисто, ужин есть и мама не обижена. Меня в этом списке нет, только функции.
— Это неправда.
— Тогда назови один раз, когда ты сказал ей: «Мама, не смей так разговаривать с моей женой».
Он молчал.
— Вот видишь. Даже память не напряглась.
— Я исправлюсь.
— Исправляйся. Только не на мне.
Она ушла.
Три дня Олег жил в квартире, где всё было знакомое и вдруг чужое. Чайник щёлкал слишком громко. Холодильник гудел как обвинитель. На столе лежала записка Марины: «Коммуналку оплати до 10-го. Квитанции в синей папке». Даже уходя, она оставила ему инструкцию, как не утонуть в быту. Заботливая дура, подумал он сперва. Потом понял, что дурак — он.
На третий день он позвонил.
— Марин, ты можешь говорить?
— Могу. Недолго.
— Ты где?
— Там же. У Иры.
— Я хочу, чтобы ты вернулась.
— А я хочу, чтобы в подъезде перестали курить. Желания — вещь хорошая, но не всегда исполнимая.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Вчера опять сосед с третьего дымил, аж лифт пропах.
— Марина, пожалуйста, не издевайся.
— Я не издеваюсь. Просто если я начну говорить серьёзно, тебе станет неприятно.
— Мне уже неприятно.
— Отлично. Значит, организм ещё жив.
— Я поговорил с мамой.
— И?
— Она сказала, что ты всегда была против неё настроена.
— Невероятный поворот. Кто бы мог подумать.
— Я сказал ей, чтобы она больше не приходила без звонка.
— Молодец. Первый класс, первая четверть. А если она придёт?
— Я не открою.
— Ты? Не откроешь маме?
— Не открою.
— Олег, ты в это сам веришь?
— Я хочу верить.
— А я устала быть тренажёром для твоей взрослости.
— Вернись, и мы всё наладим.
— Нет.
— Почему сразу нет?
— Потому что я вернусь, ты два дня будешь ходить тихий, как школьник после двойки, на третий купишь мне суши, на четвёртый твоя мама позвонит, что у неё «что-то с сердцем», ты сорвёшься, а на пятый она будет сидеть у нас на кухне и рассказывать, что я довела её до таблеток.
— Я не поеду.
— Поедешь. Потому что ты не можешь выдержать её недовольство. Ты можешь выдержать моё молчание, мои слёзы, мой гнев, мой уход. А её «сынок, мне плохо» — не можешь.
— Это мать.
— А я жена.
— Не говори так, будто одно исключает другое.
— У нормальных людей не исключает. У вас — да. У вас семья построена по принципу: мама — солнце, остальные вращаются, пока не сгорят.
— Ты жестокая.
— Нет. Я точная.
Он приехал через неделю. Марина вернулась домой накануне, не предупредив. Не потому что передумала, а потому что надо было забрать документы, зимние сапоги и зарядку от старого ноутбука. В квартире пахло пылью и дешёвой колбасой. В раковине стояла кастрюля с гречкой, похожей на строительный раствор. На балконе сушились его носки, все на одной прищепке, как грустный флаг капитуляции.
— Марин? — Олег вошёл и замер. — Ты дома.
— Временно.
— Я думал, ты позже.
— Не обязана отчитываться.
— Да, конечно. Я просто… рад.
— Не надо радоваться раньше времени.
— Давай поговорим без мамы. Вообще без неё. Только мы.
— Хорошо. Говори.
— Я понял, что был неправ. Я правда понял. Я всё время думал, что если промолчу, то конфликт рассосётся. А он копился. Ты копилась. Мама копилась. Я стоял как пробка в ванной и удивлялся, почему вода через край.
— Неплохая метафора. Кто подсказал?
— Сам дошёл.
— Поздравляю.
— Марин, ну не надо с ножом в каждом слове.
— Это не нож. Это ложка. Я просто кормлю тебя тем, что ты пять лет готовил.
— Я хочу всё исправить.
— Что именно?
— Отношения.
— Это слишком общее. Как «улучшить страну».
— Я поставлю границы маме. Я скажу ей, что она не имеет права тебя оскорблять, приходить без звонка, вмешиваться в нашу жизнь.
— Скажешь?
— Да.
— Когда?
— Сегодня.
— При мне?
— Если хочешь.
— Я хочу не спектакля, Олег. Я хочу результата.
— Будет результат.
— А если она скажет, что ей плохо?
— Я вызову скорую.
— А если заплачет?
— Пусть плачет.
— А если скажет, что ты неблагодарный сын?
Он сглотнул.
— Переживу.
— Видишь? Вот здесь пауза. Маленькая, но честная. На этой паузе мы и жили.
— Дай мне шанс.
— Сколько?
— Один.
— Я уже давала. У меня лимит закончился.
— Ты хочешь развод?
Марина посмотрела на него. У неё не дрогнуло лицо, но внутри будто кто-то сжал мокрую простыню. Любовь не умирает красиво. Она тухнет, как лампочка в подъезде: сначала мигает, потом все привыкают ходить в темноте.
— Да.
— Ты не можешь так.
— Могу.
— У нас пять лет.
— У нас пять лет, за которые я стала женщиной, говорящей шёпотом в собственной кухне, чтобы твоя мама не услышала в телефоне моё недовольное дыхание.
— Я не хотел.
— Большинство бед делают люди, которые «не хотели». Очень удобно. Можно разрушить дом и сказать: «Я же не специально, просто кирпичи так легли».
— Я тебя люблю.
— Любовь без поступков — это заставка на телефоне. Красивая, бесполезная и быстро садит батарейку.
— Марина…
— Я подам заявление. Тебе нужно будет съехать. Не сегодня. Дам две недели. Найди квартиру или езжай к маме.
— Ты выгоняешь меня из жизни?
— Нет. Я возвращаю себе свою.
— А если я не подпишу?
— Суд подпишет. Не превращай конец в базар у мясного отдела.
— Ты стала чужой.
— Нет. Я стала собой без переводчика на твой семейный язык.
Он ушёл вечером. Сначала хлопнул дверью, потом вернулся за курткой, потом снова хлопнул, но уже слабее. Очень по-олеговски: даже уход получился в два захода.
Через месяц он стоял у её подъезда с букетом белых хризантем. Розы брать не стал. Помнил, что она не любит театральщину. Хризантемы выглядели скромно, почти прилично, если не считать того, что покупал он их у метро у женщины в пуховике, которая сказала: «Бери, милок, мириться всегда дороже, чем ссориться». Народная мудрость, конечно, любит лезть без очереди.
Он набрал её номер.
— Да?
— Марин, я внизу.
— Зачем?
— Поговорить.
— Мы всё сказали.
— Не всё. Пять минут.
— Олег, не надо.
— Пожалуйста. Я не буду давить. Просто отдам кое-что.
— Что?
— Документы. И… цветы.
В трубке было тихо.
— Поднимайся.
Лифт пах мокрой собакой и чужим дезодорантом. Олег смотрел на своё отражение в мутном зеркале и видел не мужчину, который идёт возвращать жену, а человека, опоздавшего на поезд и зачем-то пришедшего спорить с расписанием.
Дверь открыла Марина. В домашних брюках, в серой футболке, без макияжа. Уставшая. Живая. И чужая настолько, что у него внутри что-то окончательно провалилось.
— Заходи.
— Спасибо.
— Не разувайся. Ты ненадолго.
— Понял.
Из кухни донёсся мужской голос:
— Марин, чай остынет. Тебе с лимоном или без?
Олег поднял глаза.
— Ты не одна?
— Не одна.
На кухонном пороге появился мужчина лет сорока. Невысокий, широкоплечий, с простым лицом, в котором не было победы. Это почему-то ударило сильнее. Если бы он ухмыльнулся, Олегу было бы легче его ненавидеть.
— Добрый вечер, — сказал мужчина.
— Добрый, — выдавил Олег. — Я Олег.
— Андрей.
— Мы… знакомы?
— Нет.
Марина спокойно закрыла дверь.
— Олег принёс документы.
— Я понял, — сказал Андрей. — Я на кухне.
— Не надо прятаться, — сказала Марина. — Тут никто не дерётся.
— Я и не прячусь. Просто у вас разговор.
Олег сжал букет так, что бумага хрустнула.
— Вы вместе?
— Да, — ответила Марина. — Недавно. Но да.
— Быстро.
— Олег, не начинай.
— Нет, я просто уточняю. Значит, пока я пытался всё исправить, ты уже…
— Пока ты пытался? Ты месяц жил у мамы и прислал мне три сообщения: «Как ты?», «Я всё понял» и «Где квитанция за интернет?». Не надо делать из себя героя ремонта.
— Я думал, тебе нужно время.
— Мне нужно было уважение. Время уже приложением шло.
— А он, значит, уважает?
— Представь себе, он звонит перед тем, как прийти. Фантастический мужчина. Почти инопланетянин.
Андрей тихо кашлянул.
— Марин, я могу уйти на полчаса.
— Не надо. Это моя квартира. Здесь больше никто не уходит, чтобы кому-то было удобно.
Олег посмотрел на неё.
— Ты специально сказала это при нём?
— Нет. Я сказала это при себе.
— Я пришёл извиниться.
— Извиняйся.
— Прости. За маму. За себя. За то, что молчал. За то, что считал: если ты сильная, значит, тебе не больно. За то, что приходил домой и видел чистые чашки, оплаченные счета, ужин, порядок, и думал, что всё само. Как в коммунальных услугах: свет есть — значит, так и должно быть.
— Это хорошее извинение.
— Но позднее?
— Да.
— Я могу что-то сделать?
— Можешь не мешать разводу.
— А если я изменился?
— Тогда это пригодится тебе дальше. С другой женщиной. Или хотя бы с самим собой.
— Ты совсем ничего не чувствуешь?
Марина усмехнулась, но глаза у неё стали мокрые.
— Олег, я чувствую столько, что если открыть кран, затопит три этажа. Но чувство — не приказ возвращаться на место аварии.
— Я дурак.
— Да.
— Даже не поспоришь?
— А зачем? Ты впервые сказал правду.
Он кивнул. Положил документы на тумбу. Протянул цветы.
— Это тебе.
— Спасибо.
— Выбросишь?
— Наверное.
— Честно.
— Мы же теперь взрослые.
Он уже повернулся к двери, когда телефон в кармане завибрировал. На экране: «Мама».
Марина увидела. Андрей тоже увидел, но отвёл глаза.
— Ответишь? — спросила Марина.
— Не сейчас.
— Ответь. Мне даже интересно.
Олег нажал громкую связь, сам не понимая зачем.
— Алло, мам.
— Ты где? — голос Лидии Ивановны был нервный. — Ты у неё?
— Да.
— Я же просила не унижаться. Сынок, ну сколько можно. Она тебя выставила, как собаку, а ты с цветочками побежал.
Олег закрыл глаза.
— Мам, хватит.
— Что хватит? Я тебе добра хочу. Ты ещё скажи ей спасибо, что она нашла себе мужика, пока ты переживал.
Марина медленно подняла брови.
— Откуда ты знаешь? — спросил Олег.
На том конце замолчали.
— Что значит откуда?
— Я тебе не говорил.
— Мне Нина со второго подъезда сказала.
— У Марины нет Нины во втором подъезде. Тут второй подъезд вообще в другом крыле, и ты там никого не знаешь.
— Не придирайся к словам.
— Мам.
— Что мам? Ну следила я пару раз. И что? Ты мой сын. Я должна знать, с кем она там путается, пока ты страдаешь.
Марина тихо сказала:
— Прекрасно.
Олег побледнел.
— Ты следила?
— Не следила, а присматривала. Разницу чувствуешь? И вообще, если бы ты слушал меня с самого начала, не было бы этого позора.
— Какого позора?
— Развода! Квартиры этой! Её вечного «моё». Надо было сразу ребёнка делать, я тебе говорила. С ребёнком она бы никуда не делась.
Марина резко выдохнула, будто её ударили.
Олег посмотрел на телефон.
— Что ты сказала?
— А что такого? Все так живут. Женщину надо привязывать семьёй, а не уговорами. Ты добрый, вот она и села тебе на шею.
— Мам, ты понимаешь, что говоришь?
— Я говорю правду. Я всю жизнь тянула тебя одна, а теперь какая-то бухгалтерша с ипотечным гонором решила, что она главная.
— У неё нет ипотеки.
— Да какая разница.
— Большая. Ты мне пять лет говорила, что она меня использует. Что квартира куплена хитро, что я вкладываюсь в чужое. А я почти ничего не вкладывал.
— Ты мужчина. Само твоё присутствие — вклад.
Андрей отвернулся к окну. Марина прикрыла рот рукой. Не от смеха. От отвращения.
Олег медленно сказал:
— Мама, я сейчас отключусь. И ты больше не будешь звонить Марине, приходить сюда, караулить у подъезда и обсуждать её с соседями. Никогда.
— Ты мне угрожаешь?
— Да.
— Родной матери?
— Женщине, которая сделала всё, чтобы я остался один и называл это заботой.
— Ах вот как. Она рядом стоит, да? Это она тебя научила?
— Нет. Это ты меня научила. Только поздно дошло.
Он сбросил звонок.
В прихожей стало тихо. Где-то капала вода в ванной. Очень бытовой звук для момента, когда у человека треснуло детство.
— Марина, — сказал он глухо. — Я не знал.
— Знал. Просто не хотел знать.
— Да. Наверное.
— Это разные вещи.
— Теперь я понял.
— Хорошо.
— Не для нас, да?
— Не для нас.
Он кивнул. Взялся за ручку двери.
— Я подпишу всё без споров.
— Спасибо.
— И… прости ещё раз. Не за маму. За то, что сделал тебя одинокой при живом муже.
Марина не ответила сразу.
— Это уже похоже на правду, Олег.
Он вышел на площадку. Лифт не работал, как обычно в самые подходящие моменты. Он пошёл пешком вниз, слыша, как за дверями кто-то ругает ребёнка за математику, кто-то жарит лук, у кого-то лает мелкая собака с манией величия. Жизнь продолжалась без всякого уважения к его катастрофе.
На улице шёл мокрый снег. У подъезда стояла Лидия Ивановна в своём бордовом пальто.
— Ну что? — спросила она. — Наговорился? Пойдём домой, я котлет нажарила.
Олег остановился.
— Я не пойду к тебе.
— Куда ты денешься?
— Сниму комнату.
— На какие деньги? Ты знаешь цены?
— Узнаю.
— Не смеши. Поживёшь у меня, успокоишься, потом найдём тебе нормальную девушку. Без квартиры, зато с душой.
— Мам, я больше не буду жить твоей жизнью.
— Это она тебя сломала.
— Нет. Она просто вышла из-под обломков раньше меня.
Лидия смотрела на него так, будто перед ней стоял не сын, а испорченный прибор, который внезапно перестал выполнять главную функцию.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно.
— Она тебя бросила.
— Да.
— А я не брошу.
Олег устало улыбнулся.
— Вот в этом и беда.
Он прошёл мимо. Первый раз в жизни — мимо.
А через неделю Марина вынесла хризантемы на мусорку. Не зло. Просто они завяли.
Зато в вазу поставила ветку сирени, которую Андрей принёс не «мириться», не «загладить», не «вернуть», а просто потому, что у ларька пахло весной.
И это было странно: после большой семейной войны самое новое чувство оказалось не любовью даже, а тишиной, в которой никто не командовал, как ей дышать.
