Дом стоял на отшибе, в низине у старого соснового бора. Виктору сразу понравилось это место. Не сам дом — бревенчатая коробка с крыльцом, — а именно место: тишина, воздух, пахнущий хвоей и снегом, и огромное небо, которое в деревне не дробится на клочки, а лежит целиком.
Риелтор позвонил в декабре, сказал: «Есть вариант. Хозяин продаёт срочно, до Нового года. Цена низкая». Виктор тогда ещё спросил: «Что за спешка?» Риелтор замялся, ответил: «Семейные обстоятельства».
О том, что это за обстоятельства, Виктор узнал, когда приехал смотреть дом. Дверь открыл мужчина, поджарый, с цепким взглядом. Представился Александром. Повел показывать хозяйство: баня, гараж, участок в шесть соток. Дом внутри оказался крепче, чем снаружи — печь-голландка, высокие потолки, в углу стоит старая этажерка с книгами.
— А спальня? — спросил Виктор.
Александр помолчал. Потом кивнул на дверь в конце коридора:
— Там жена. Она… не совсем здорова. Вы не стесняйтесь, она всё равно почти не встает.
Виктор заглянул. В комнате было полутемно, шторы задернуты. На кровати лежала женщина — вернее, он разглядел бледное пятно лица и тёмные круги под глазами. Она попыталась приподняться, но не смогла.
— Добрый день, — тихо сказала она.
— Здравствуйте, — ответил Виктор. — Извините за беспокойство.
Она улыбнулась одними губами. «Умирает», — вдруг понял он. Такие лица он видел в хосписах, куда ездил навещать дальнего родственника. Белая, почти прозрачная кожа, запавшие глаза, и эта странная отрешенность, будто человек уже стоит на пороге и смотрит оттуда.
Александр тут же закрыл дверь и заговорил громко, по-деловому:
— В общем, торг уместен. Документы в порядке. Мне нужны деньги,— На новые возможности, скажем так. Жене всё равно, она уже не жилец.
«До Нового года не доживет», — услышал Виктор в его голосе равнодушие. Не злое, не жестокое даже, а такое будничное, словно речь шла о списании старой мебели.
Виктор купил дом. Сразу, не торгуясь. Сумма была смешная для московских цен, половина — наличными, половина — на карту. Александр удивился, обрадовался, сразу стал нервно-суетливым: «Когда подписываем? Давайте сегодня?» Подписали. Александр получил деньги и сказал: «Жена остаётся здесь, я съезжаю завтра. У вас же есть планы? Вы не против, если она побудет? Куда её девать-то… Я найду сиделку, за свой счёт. Сами понимаете, до Нового года чуть больше двух недель».
Виктор пожал плечами. У него не было планов жить в этом доме до лета. Он работал в городе, квартиру снимал, а сюда хотел перебраться в мае — сеять траву, ставить забор. Пусть женщина остаётся. Кто он такой, чтобы выгонять умирающую из последнего приюта?
Александр нанял сиделку — тётку средних лет, звали её Клавдия. Дал инструкции: кормить, поить, мыть, уколы делать. Уколы были в ампулах, по три раза в день. Клавдия кивала, слушала, а потом Александр уехал. Навсегда.
Виктор тоже уехал. Но что-то тянуло его обратно.
Сначала он отмахивался. Ерунда, нелепое чувство. Дом куплен, сделка закрыта, чужая женщина и её чужая смерть его не касаются. Он взрослый человек, сорок два года, бизнес на поставках стройматериалов, никакой сентиментальности. Но на третий день после сделки он поймал себя на том, что прокручивает в голове её лицо. Такое лицо бывает у людей, которые давно сдались. Которые знают, что всё кончено, и уже не ждут ничего, даже боли.
На пятый день он сел в машину и поехал.Приехал к вечеру.
Клавдия мыла посуду на кухне, хмурая и неразговорчивая.
— Как она? — спросил Виктор.
— Да всё так же. Не ест почти. У меня уж руки опускаются, — Клавдия пожала плечами. — Я только делаю что велят. Уколы там, кормёжка.
— Можно мне зайти?
— Заходите, хозяин.
Лиза — так звали женщину — лежала в той же позе, в той же полутьме. Виктор отодвинул штору. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Узнала?
— Вы… купили дом, — прошептала она.
— Да. Не спите, — сказал он мягко. — Я ненадолго. Врачам вас надо показать.
Она слабо мотнула головой:
— Александр водил. Три месяца назад. Сказали — анемия, слабость, надо витамины. А мне всё хуже.
Виктор тогда ещё не знал, почему ему так тревожно. Врачом он не был, но видел достаточно больных людей. И не помнил, чтобы при обычной анемии человек худел до скелета и терял сознание от слабости.
Он вернулся в город, но спал плохо. На восьмой день приехал снова — уже с врачом. Сослуживец по институтской футбольной команде, Андрей, хирург с тридцатью годами стажа. Андрей не хотел ехать сначала: «Витя, ну чего ты дёргаешься? Но всё-таки поехал.
Клавдия уколы делала по расписанию. Андрей взял ампулу, посмотрел на свет, понюхал. Потом долго сидел с Лизой, слушал пульс, смотрел зрачки, спросил про цвет мочи, про головокружения. Вышел из комнаты бледный.
— Ты понимаешь, что здесь происходит? — спросил он Виктора на крыльце, подальше от Клавдии.
— Не совсем.
— Это не анемия. Это хроническое отравление, судя по неврологическим симптомам. Очень медленно, малыми дозами. Организм разрушен, печень почти не работает. Ещё месяц — и всё.
Виктор смотрел на него, не веря.
— Муж? — спросил Андрей.
— Муж.
— У неё есть родственники?
— Она говорила про мать, но та в другом городе, они не общались, потому что муж… — Виктор не договорил. — Муж запрещал.
Андрей молчал долго. Потом сказал:
— Нужно срочно в больницу. И анализы. Если я прав — заявление в полицию. Без вариантов.
Лизу увезли ночью. Виктор оплатил частную клинику.
Анализы подтвердили — наличие яда. Маленькие, ювелирные дозы, разведённые в физиологическом растворе, три раза в день. Александр был аккуратен: не убил сразу, растянул удовольствие. Или, может, ждал, когда она сама напишет завещание — на него, конечно. Дом уже продал, значит, оставалась какая-то страховка или вклад на её имя.
Лизу лечили тяжело. Четыре недели капельниц, антидоты, гепатопротекторы. Она была так слаба, что первые две недели не садилась. Потом начала вставать. Потом пошла по коридору, держась за стену. Виктор приезжал каждую субботу и воскресенье, привозил фрукты, книги, сидел рядом, читал вслух Чехова — она попросила.
Полиция возбудила дело. Александра нашли в областном центре, он уже снимал квартиру с молодой женщиной. При обыске нашли переписку с «консультантом», который подсказывал дозировки. Но это уже не имело значения для Лизы — она просто перестала умирать.
Через полгода она поправилась. Настолько, что могла жить одна. Но не одна. К тому моменту Виктор уже не представлял, как вернётся в свою холостяцкую квартиру с панорамными окнами и пустым холодильником. Он перевёз Лизу в тот самый дом — её дом раньше, но теперь их. Зажили по-настоящему: он по утрам уезжал в город, она оставалась, пекла хлеб, чинила старую этажерку с книгами.
Свадьбы громкой не было. Он просто предложил.
— Выходи за меня.
Она посмотрела серьёзно, по-взрослому. Спросила:
— Ты уверен? Ты знаешь, через что я прошла. Я полгода лежала тряпкой. И у меня может больше не быть детей — врачи сказали…
— Ну и пусть, — сказал он. — Детей и так много. А ты одна.
Она заплакала. Потом сказала «да».
Через год, почти ровно с того дня, как он купил дом, они летели в Турцию — второе свадебное путешествие, просто так, отдохнуть. В самолёте Виктор взял для Лизы плед, поправил подголовник, поцеловал в висок. Она смеялась, говорила: «Ты меня балуешь, я же не больная уже». А он отвечал: «А я привык».
В салон входили пассажиры. Виктор смотрел в иллюминатор, не заметил. Лиза сначала замерла, потом дёрнула мужа за рукав:
— Витя… посмотри.
По проходу шли двое под руку. Мужчина и женщина. Мужчина был в сером костюме, стриженый коротко, с сединой на висках. Он что-то говорил своей спутнице, улыбался краем губ — той самой улыбкой, которую Виктор запомнил в декабре у крыльца.
Это был Александр.
Дело против него развалилось на стадии следствия — адвокаты нашли формальность в отборе проб, и судья прекратил дело по какой-то статье. Александра отпустили. Он уехал из области, жил в другом городе, сменил фамилию. Виктор знал об этом, но думал, что их пути больше не пересекутся.
Сейчас Александр шёл по проходу. Он уже почти миновал их ряд, когда случайно повернул голову.
Увидел Лизу.
Остановился.
Она изменилась — неузнаваемо. Щёки порозовели, глаза блестели, волосы отросли до плеч. Она сидела не как умирающая тень, а как женщина, которую любят. Спутница Александра потянула его за руку: «Саша, идём, чего ты?» Но он не двигался.
Александр смотрел на чужую красивую пару, и Виктор видел, как по лицу продавца дома расползается шок. Как сжимаются пальцы, вцепившиеся в спинку чужого кресла. Как шевелится рот, но не издаёт ни звука. Он узнал жену. И узнал покупателя.
Виктор молча взял Лизу за руку, поднёс к губам, поцеловал. Александр сглотнул, потом развернулся и пошёл дальше по проходу, не оборачиваясь. Спутница что-то спрашивала, но он не отвечал.
Лиза выдохнула.
— Он понял, — тихо сказала она.
— Понял, — кивнул Виктор.
Она прижалась к его плечу. За окнами самолёта уже поднимали трап, скоро взлёт. Виктор закрыл глаза и подумал о том, что когда-то продавец этого дома сказал: «До Нового года не доживет». Новый год прошёл. Потом ещё один. А Лиза дышала рядом, тёплая, живая, и сжимала его ладонь так крепко, будто боялась отпустить.
Он не знал, что ждёт их дальше. Знал только одно: чужую жизнь нельзя раздавать, отнимать или продавать вместе с недвижимостью. Иногда за неё надо бороться. .
