— Через неделю чтоб духу твоего здесь не было. И вот этого… барахла твоего. Поняла меня, Ярослава?
Глеб стоял в дверях мастерской, в своем дорогущем пальто верблюжьего цвета, и брезгливо морщил нос.
Он был похож на хирурга, который смотрит на безнадежного пациента.
Только вместо скальпеля у него в руках был смартфон, а вместо сочувствия во взгляде — холодный металл.
— Чего-чего? — Яся медленно выпрямилась над столом, на котором под яркой лампой лежали аккуратно вычищенные позвонки какой-то крупной птицы. Она сняла очки-лупу, и ее глаза, огромные и злые, впились в брата. — Ты сейчас рамсы не попутал, Глебушка? Какого такого духу?
— Я по-русски говорю, вроде. Участок продан. То есть, почти продан. Есть клиент, готов брать с потрохами. Через неделю заезжают бульдозеры, будут тут всё ровнять. Так что у тебя семь дней, чтобы собрать свои… кости и свалить в туман. Всё. Вопрос закрыт.
Он развернулся, чтобы уйти, будто вынес окончательный приговор, не подлежащий обжалованию.
— Стой.
Яся обошла стол. Она была на голову ниже Глеба, худая, в заляпанном чем-то рабочем комбинезоне.
Но сейчас от нее исходила такая лютая энергия, что Глеб инстинктивно вжал голову в плечи.
— Ты что сказал? Ты эту мастерскую… батину мастерскую… под снос?
— А что с ней еще делать? Это же сарай! Гниль, вонь, крысы бегают. Построим нормальную мойку самообслуживания. Деньги начнем зарабатывать, Яся, деньги!
— Вон пошел!
— Что?
— Я сказала, пошел вон отсюда! — взревела она, и голос ее сорвался не на хрип, а на чистый, яростный крик. — Живо! Чтобы я тебя здесь не видела, падальщик! На отца сороковины не прошли, а он уже делит, т…ь!
Еще три недели назад они сидели за одним столом. Поминки. Тяжелый, липкий день. Глеб с его куклой-Клавдией сидели во главе стола, как на совете директоров. Глеб разливал дорогую водку и толкал речи о том, каким отец был «сложным, но интересным человеком».
Яся же молча сидела в углу, на автопилоте подливала себе в граненый стакан и глядела в одну точку. Она не могла плакать. Внутри всё выгорело.
— Глебушка, а что Ясенька так убивается? — прошелестела тогда Клавдия, косясь на нее. — Она же всегда с отцом ругалась.
— Да не убивается она, Клава, ты что. Это её обычное состояние, — громко, чтобы все слышали, ответил Глеб. — Она у нас человек творческий. Сидит там в своей конуре, копошится с дохлятиной. Отец ее жалел, вот и потакал этой дури. А теперь всё. Лавочка закрылась.
— Глеб, может, не надо? — попытался вмешаться какой-то дальний родственник.
— А что «не надо»? Правду говорить? Посмотрите на нее! Двадцать восемь лет девке, ни семьи, ни нормальной работы. Сидит на отцовской шее, ворон потрошит. Это что, жизнь? Я вот, — он обвел рукой стол, — я о матери забочусь. Я бизнес строю. Я семью содержу. А она что? Пыль в глаза пускает. «Искусство» у нее. Да кому на кой ляд сдались эти скелеты?
Яся тогда промолчала. Просто встала, взяла со стола бутылку водки и ушла к себе, в мастерскую.
Туда, где каждая склянка, каждый пинцет, каждый череп на полке был частью ее мира. Мира, который они с отцом строили вместе. Мира, который Глеб считал мусором.
Семь дней. Всего семь дней. После ухода Глеба Яся минут десять стояла неподвижно посреди мастерской, слушая, как гулко стучит кровь в висках. А потом её прорвало. Она не плакала. Она начала действовать.
— Хрен тебе, а не мойку, г…а, — прошипела она в пустоту.
Первым делом она заперла массивную дверь на все засовы. Потом включила свет над всеми рабочими столами. Масштаб катастрофы был огромен.
В мастерской находилось не просто «барахло». Здесь была вся жизнь отца и ее собственная. Десятки, если не сотни проектов. Чучело беркута с расправленными крыльями, которое они делали для краеведческого музея три года.
Полностью артикулированный скелет рыси, застывший в прыжке — дипломная работа Яси. Коллекция черепов псовых со всего мира.
А главное — его последняя работа. «Костяной сад». Отец так ее называл. Композиция из скелетов колибри и летучих мышей, застывших вокруг скелета питона, который обвивал ветку окаменевшего дерева.
Ювелирная, безумная, гениальная работа, которую он не успел закончить.
— Так. Спокойно. Что самое ценное? — говорила она сама с собой, мечась по помещению. — Сад. Сад надо спасать в первую очередь. Беркута. Рысь.
Она начала лихорадочно искать ящики, упаковочную пену, пузырчатую пленку. Руки дрожали, но делали всё на автомате. Она работала всю ночь, не присев. К утру часть самых хрупких экспонатов была упакована. Но это была капля в море. Чтобы вывезти всё, нужен был грузовик и несколько дней. И куда это всё везти? В ее крошечную съемную однушку?
На третий день, когда Яся, осунувшаяся, злая, на чистом адреналине и кофе, пыталась разобрать стеллаж с препаратами, во дворе зарычал мотор дорогой иномарки. Дверь в мастерскую содрогнулась от мощного удара.
— Открывай, Ярослава! Я знаю, что ты там!
Это был Глеб. Яся никак не отреагировала. Тогда он начал бить ногой. Старые доски затрещали.
— Я сейчас наряд вызову, скажу, ты тут забаррикадировалась! Дверь выломают!
Пришлось открыть. Глеб был не один. С ним был холеный мужик в костюме и его жена Клавдия, которая куталась в норковую шубу и смотрела на мастерскую так, будто это вход в преисподнюю.
— Вот, познакомьтесь, моя сестра, — с кривой усмешкой представил Глеб. — Наш, так сказать, творческий гений. Яся, это Борис Степанович, наш инвестор. Он хочет посмотреть площадку.
— Какая еще площадка? — прорычала Яся, загораживая проход. — Это мастерская. И тут работают.
— Да ладно тебе ломаться, — Глеб бесцеремонно оттолкнул ее в сторону. — Борис Степанович, проходите, не стесняйтесь. Тут, конечно, бардак, но вы на это не смотрите. Представьте: здесь всё сносится под ноль. Ровный асфальт. Шесть постов для мойки, зона отдыха…
— А вот тут, — подхватила Клавдия, тыча пальцем в угол, где стоял недоделанный скелет волка, — можно поставить кофейный аппарат! И вендинг! Чтобы люди, пока их колымаги моются, могли кофейку бахнуть!
Яся слушала этот бред, и у нее темнело в глазах. Они топтались по ее миру, по памяти отца, по ее душе своими лакированными ботинками и обсуждали кофейные аппараты.
— Вы что себе позволяете? — она шагнула к Борису Степановичу. — Вы понимаете, куда вы пришли? Это не «площадка»! Это студия, где создавались уникальные вещи! Вот эта птица, — она ткнула пальцем в сторону упакованного беркута, — выставлялась на международной выставке! А вы тут про мойку!
— Девушка, полегче, — нахмурился инвестор. — Мне Глеб Игоревич всё объяснил. У вас тут семейные неурядицы. Но бизнес есть бизнес. Место хорошее, проездное.
— Уйдите, — тихо сказала Яся.
— Яся, не начинай, — вмешался Глеб. — Не позорься.
— Я сказала, ОБА УШЛИ ОТСЮДА! — она схватила со стола тяжелый металлический штангенциркуль. — Или я сейчас этому инвестору твоему башку проломлю, а тебе, братец, ноги переломаю! И мне плевать, что будет потом!
Клавдия взвизгнула. Борис Степанович отшатнулся. Глеб побагровел.
— Ты… ты совсем с катушек съехала, психопатка! Да я тебя в дурку сдам! Я тебе докажу, что ты недееспособная, и ты вообще ничего не получишь! Ни копейки!
Их перепалку прервал звук подъехавшего автомобиля.
Совсем другой звук. Не рычание внедорожника Глеба, а тихое, породистое шуршание.
Во двор медленно въехал черный седан с дипломатическими номерами.
Все замолчали.
Из машины вышел седовласый мужчина в идеально сидящем кашемировом пальто. Он огляделся, с легким недоумением посмотрел на компанию у входа в мастерскую и уверенно направился к ним.
— Прошу прощения, — произнес он с легким иностранным акцентом, но на чистейшем русском. — Я ищу маэстро Кирилла Жданова. Мне сказали, я могу найти его здесь.
Наступила тишина. Глеб растерянно моргал.
— Отец… он умер, — выдавила наконец Яся. — Три недели назад.
Лицо незнакомца дрогнуло. Он снял перчатку и протянул Ясе руку.
— Мои глубочайшие соболезнования. Михаил Юрьевич Вольский, фонд «Natura Artis». Мы вели переписку с вашим отцом. Я прилетел из Вены специально, чтобы завершить наши договоренности.
— Какие еще договоренности? — первым очнулся Глеб. — Отец ни о чем таком не говорил.
Михаил Юрьевич перевел на него холодный взгляд.
— Вероятно, он не считал нужным посвящать вас в дела, в которых вы ничего не смыслите.
— Простите, а вы, собственно, кто? — Глеб попытался вернуть себе инициативу. — Я его сын, Глеб Жданов, и я веду все его дела.
— Сомневаюсь, — сухо ответил Вольский. Он снова повернулся к Ясе. — Девушка, вы его дочь, верно? Ярослава? Отец много о вас писал. Он говорил, что вы его единственный настоящий преемник. Могу я войти? Я не отниму много времени.
Яся, все еще в шоке, кивнула и отступила от двери. Михаил Юрьевич вошел внутрь. Он не обратил внимания на беспорядок. Его взгляд профессионала мгновенно выхватил главное. Он подошел к скелету рыси.
— Потрясающая динамика, — пробормотал он. — Абсолютное понимание анатомии. Это ваша работа?
— Да, — шепотом ответила Яся.
— А это… Боже мой… — он увидел «Костяной сад». — Так вот оно… Он успел. Почти успел.
— Какие договоренности, я вас спрашиваю? — Глеб ворвался следом, расталкивая всех. — Что вам нужно?
Михаил Юрьевич медленно обернулся. В его глазах больше не было сочувствия. Только лед.
— Молодой человек. Ваш отец был гением. Одним из трех лучших мастеров остеологической скульптуры в мире. Наш фонд два года вел с ним переговоры о приобретении всей его последней коллекции. Вот этой. Плюс несколько его ранних знаковых работ.
Он вытащил из портфеля папку и протянул ее Ясе.
— Здесь контракт. Мы приобретаем коллекцию из пятнадцати предметов для нового зала нашего музея в Вене. Общая сумма сделки, — он сделал паузу, глядя прямо в глаза Глебу, — три с половиной миллиона евро. За вычетом налогов. Мы также были готовы полностью финансировать завершение вот этой композиции.
В мастерской стало так тихо, что было слышно, как за окном капает с крыши. Клавдия приоткрыла рот и будто забыла, как дышать. Борис Степанович медленно попятился к выходу.
— Три… что? — просипел Глеб. — Это бред. Это какая-то филькина грамота. За эти… кости?
— Это не кости, болван! Это искусство! — вдруг рявкнула Яся. — Это то, чего ты никогда не поймешь! Ты, со своей мойкой! Да одна вот эта бабочка, — она указала на скелет бабочки-мертвоеда под стеклянным колпаком, — стоит больше, чем твоя колымага вместе с твоей норковой женой!
— Ярослава Кирилловна, — мягко прервал ее Михаил Юрьевич, — ваш брат, очевидно, не в курсе рыночной стоимости таких объектов. Но это неважно. Контракт был согласован с вашим отцом. Наследница его дела и мастерской — вы. Мы готовы переоформить все документы на вас. Более того, увидев вашу рысь… Я уполномочен предложить вам должность главного реставратора и куратора зала вашего отца. С полным пансионом, студией в Вене и неограниченным бюджетом на новые проекты.
Глеб стоял белый, как стена. Он смотрел то на сестру, то на Вольского, то на цифры в контракте, который Яся держала в руке. Его мир, такой понятный и правильный, где мойка самообслуживания была вершиной успеха, а скелеты — мусором, рухнул в одно мгновение. Он построил карточный домик, а на него обрушился метеорит.
— Но… участок… я же… я почти продал…
— Продал? — Яся рассмеялась. Страшным, освобождающим смехом. — Ты хотел продать за гроши землю, на которой стоит сокровищница. Знаешь что, Глебушка? Иди. Иди и строй свою мойку. Где-нибудь в другом месте. А здесь, — она обвела рукой мастерскую, — теперь мои правила. И первое правило — тебе здесь не место. Никогда.
Она шагнула к нему и вырвала из его рук ключи от мастерской.
— Вали! И жену свою забери. И инвестора. Валите отсюда!
Глеб открыл рот, хотел что-то сказать, возразить, пригрозить судом. Но он посмотрел в глаза сестре и увидел там не злость, нет, лишь приговор и презрение. Он молча развернулся и пошел к выходу, как побитая собака. Клавдия, спотыкаясь, поспешила за ним.
Когда за ними закрылась дверь, Яся медленно, очень медленно опустилась на табурет. Руки с контрактом дрожали.
— Ярослава Кирилловна, с вами все в порядке? — участливо спросил Вольский.
— Теперь да, — она подняла на него глаза, и в них впервые за много недель блеснули слезы. Но это были слезы не горя, а яростной, пьянящей свободы. — Теперь всё будет в порядке. Я закончу его сад.
Прошло полгода. Старая мастерская стояла нетронутой, как мемориал. Но Яся работала уже не в ней.
Фонд построил для нее новую студию — огромное, светлое помещение со стеклянной крышей, климат-контролем и самым современным оборудованием, о котором ее отец мог только мечтать. «Костяной сад» был почти закончен.
Он был еще прекраснее, чем в ее воображении.
Вечером, разбирая почту, она наткнулась на письмо с незнакомого электронного адреса. Тема: «Яся, прости».
Внутри было длинное, сбивчивое сообщение от Глеба.
О том, что инвестор его кинул, что с женой он разводится, что он всё понял и был неправ. В конце была робкая просьба: «Может, одолжишь немного? Начать с нуля. Ты же сестра».
Яся смотрела на экран несколько секунд. Потом выделила письмо и, не читая до конца, нажала «Удалить». И вернулась к работе.
Впереди у нее был целый мир, который нужно было собрать по косточкам.
