Однокомнатная хрущевка на окраине столицы досталась Тане и Роме ценой тектонических сдвигов в обеих семьях.
Родители скинулись, выгребли заначки, продали дедовы «Жигули» и торжественно вручили молодым ключи от их личного, ни от кого не зависимого счастья.
Счастье пахло старым паркетом, мышами и безнадежностью, но Таня смотрела на облупленные стены с нежностью фанатика.
Это была их собственная территория. Своя раковина, свой унитаз, свой продавленный диван.
Наивная чукотская девочка Таня не учла одного. В глазах многочисленной деревенской родни наличие у племянника квартиры в городе автоматически приравнивалось к открытию филиала бесплатного санатория.
Первой ласточкой прилетела тетя Зина. У тети Зины кололо в боку, и местные эскулапы доверия не вызывали.
— Мы ж свои, деревенские, мы не потесним, — гудела тетя Зина, втаскивая в крошечную прихожую три баула, из которых торчали банки с солеными огурцами.
Огурцы предполагались как оплата за проживание, питание и услуги Тани в качестве сиделки и прачки.
Тетя Зина спала на диване.
Таня с Ромой — на надувном матрасе на кухне, под аккомпанемент мерно капающего крана и тетизининого храпа.
Тетя Зина оставила после себя стойкий запах корвалола, ни копейки за коммуналку и уверенность, что Таня рождена быть её бесплатной прислугой.
Дальше родственники пошли косяком, как лосось на нерест.
Троюродному брату Вовке срочно понадобилось поступать в институт: он жил три недели, провалил экзамены, сожрал месячный запас гречки, оставил после себя гору нестиранных носков и сломанный бачок унитаза.
Дядя Коля приехал «просто посмотреть, как вы тут устроились», и заодно купил на авторынке коробку передач, которая неделю пахла солидолом посреди единственной комнаты, пока Таня спотыкалась об нее по ночам.
Сестра Ромы, Светочка, привозила детей на каникулы — «в зоопарк сходить», а сама уезжала по своим загадочным женским делам, оставляя Таню разнимать дерущихся племянников и оттирать фломастеры с обоев.
Квартира стремительно превращалась в зал ожидания Казанского вокзала.
С ремонтом, естественно, никто не помогал. Таня и Рома после работы сдирали обои, дышали цементной пылью и считали каждую копейку.
Вернее, считала Таня. Потому что Рома в присутствии своей кровиночки мутировал.
Из обычного парня, который вчера сам мыл посуду, он превращался в снисходительного барина и соучастника этого бытового террора.
— Тань, ну сообрази на стол чего-нибудь существенного! Люди с дороги! — вещал он с единственного целого табурета.
А когда уставшая после работы Таня пыталась возмутиться вечером на кухне, Рома шипел:
— Ну потерпи, это же мои! Не позорь меня перед родней, мама обидится. Где им еще в Москве жить?
Таня не была слабой. Она просто не любила базарных скандалов.
Она молчала, мыла полы за гостями, варила густые, обжигающие щи со свиными ребрышками, в которых ложка стояла по стойке смирно.
Лепила домашние пельмени до двух часов ночи, потому что магазинные «гости не едят, там соя».
Запекала буженину, шпигованную чесноком и морковью, резала селедочку под домашний майонез.
Таня крутилась у плиты, как белка в мясорубке, запоминала и методично сводила дебет с кредитом в своей голове.
Она ждала.
Чаша переполнилась в октябре. Таня взяла неделю отпуска за свой счет, чтобы выровнять пол в коридоре и положить ламинат.
В субботу утром на пороге нарисовалась свекровь, Марья Ильинична, с двумя Ромиными дядьками.
— Мы за запчастями! До среды поживем. Ой, а чего разгром такой? Ну ничего, невестка, мечи на стол!
Отпуск пошел прахом. Всю неделю Таня обслуживала троих здоровых мужиков и свекровь.
На столе бесперебойно дымилась картошка, щедро политая домашним топленым маслом, истекала соком запеченная в фольге курица, а в глубокой миске горкой лежали соленые грузди с луком.
Рома сиял, хвастаясь хозяйственной женой, а Таня молча спотыкалась о нетронутые упаковки ламината.
Муж виновато прятал глаза, но твердил свое: «Тань, ну неудобно выгонять, родня же».
Расплата наступила через месяц, на ноябрьские праздники, когда Таня и Рома приехали в деревню на юбилей свекра.
За огромным столом собралась вся честная компания: и тетя Зина, и дядя Коля, и Светочка, и дядьки-любители запчастей.
Пили домашнюю наливку, хрустели солеными огурцами. Разговор тек плавно, пока Марья Ильинична, раскрасневшаяся и довольная своей властью над застольем, не посмотрела на Таню с притворной жалостью.
— Ромка-то у нас вон какой орел вымахал, квартира в столице, машина… А вот деток всё нет, — громко, чтобы слышали на другом конце стола, протянула свекровь. — Тань, может, у тебя по-женски чего не так? Ты скажи, мы скинемся на врачей. Ромке-то наследник нужен. А то годы идут, так, не ровен час, и другую жену искать придется, здоровую…
За столом разом всё стихло. Родня замерла с вилками в руках, ожидая, что городская невестка сейчас покраснеет, заплачет или выскочит из-за стола, как ошпаренная.
Рома втянул голову в плечи.
Таня спокойно дожевала кусок буженины. Промокнула губы салфеткой. В ее глазах не было ни истерики, ни обиды.
Только ледяной расчет опытного полководца и абсолютная уверенность женщины, которую достали до самых печенок.
— Марья Ильинична, — голос Тани был гладким и звонким, как хрусталь. — А о каких внуках вы вообще говорите?
Она обвела взглядом притихший стол.
— Когда ваша родня третий год живет у нас толпами?
Тетя Зина по месяцу спит на нашем диване. Вовка живет неделями и ломает нам унитаз. Светочка скидывает детей и исчезает. Дядя Коля кладет коробку передач посреди единственной комнаты.
Вы все едите из моей кастрюли, спите на наших простынях и ночью ходите мимо нашей с Ромой кровати в туалет.
Нам внуков вам где делать? На кухонном столе между вашими баулами? Или на балконе стоя?
Свекровь громко закашлялась, расплескав наливку.
— Да как ты… Да мы же по-родственному! — возмутился дядя Коля.
— По-родственному, — кивнула Таня и достала из сумочки блокнот. — Я тут посчитала. За последний год ваша «родня», Марья Ильинична, съела в нашем доме продуктов почти на семьдесят тысяч.
Это без воды, света, сломанной сантехники, сорванного отпуска и моих нервов. За всё это время никто из вас даже баранки к столу не купил.
Таня встала из-за стола. Рома, бледный как полотно, попытался дернуть ее за рукав: «Тань, прекрати…».
— Молчи, Рома, — отрезала она так, что муж мгновенно отдернул руку. — Ты свое слово сказал, когда просил меня «потерпеть» и «не позорить». Теперь говорю я.
Она снова посмотрела на свекровь, которая сидела с открытым ртом, тяжело прижав ладонь к груди.
— Так вот. Бесплатная гостиница «У невестки» официально закрыта. С сегодняшнего дня в нашей квартире больше никто не ночует.
Ключей мы никому не даем. Гости — только по предварительному приглашению и не больше, чем на три часа. А кто приедет без спроса с баулами — дальше порога не пройдет.
— Ну и не больно-то хотелось! — взвизгнула Светочка. — Тоже мне, хоромы! Да мы на ваш порог больше не ступим!
— Вот и отлично. Зафиксировали, — Таня улыбнулась. Абсолютно искренне и расслабленно. — Рома, я пошла на станцию, электричка через сорок минут. Захочешь жить семьёй — догоняй. Захочешь дальше быть удобным сыном для всей родни — оставайся.
Она развернулась и вышла из-за стола, спиной чувствуя, как закипает возмущенный шепот родни.
Рома догнал ее уже на платформе. Всю дорогу до Москвы они ехали молча. Он ожидал, что дома она начнет собирать чемоданы.
Но когда они переступили порог своей холодной, недоремонтированной хрущевки, Таня просто переоделась в старые треники и вынесла в центр комнаты мешок со строительной смесью.
Она методично выставила рядом два шпателя, ведро и рулон подложки.
— Тань… — Рома мялся в дверях, уже без прежнего хозяйского голоса. После того застолья весь его барский дух остался где-то между миской с огурцами и мамиными причитаниями. — Они правда больше не приедут. Мама там рыдала… Я сказал, что ты права.
— Знаю, что права, — спокойно ответила Таня. — Бери ведро, иди за водой. Будем пол ровнять.
Больше в их однокомнатной квартире никто не жил. Родня объявила им бойкот, свекровь полгода не звонила, но Тане было абсолютно плевать.
Она ходила по ровному, собственноручно уложенному ламинату, завтракала по утрам румяным расстегаем в тишине, не спотыкаясь ни о чьи баулы, и точно знала: иногда, чтобы обрести настоящий семейный уют и вернуть мужу мозги, нужно просто один раз публично выставить счет. Ну, и вовремя выдать всем шпатель.
