Свекровь ввалилась в нашу квартиру вместе с тополиным пухом.
С порога она безапелляционно заявила, что после удаления желчного пузыря я беру отпуск за свой счет и переезжаю к ней — менять судна, варить диетические кисели и подавать таблетки.
Она смотрела на меня с ледяной уверенностью военкома, отправляющего щуплого призывника в стройбат. И даже не сомневалась, что я побегу паковать чемодан.
Мой муж Дима стоял у нее за спиной и послушно кивал, как китайский болванчик на приборной панели.
Только они забыли одну мелкую, но важную деталь. Бесплатная сиделка — это не семейное положение.
И уж точно не должность, на которую меня можно назначить общим голосованием у моего же кухонного стола.
Наглость ситуации заключалась в том, что у Ларисы Викторовны имелись солидные накопления на старость.
А главное — родная тридцатипятилетняя дочь Олечка, которая нигде не работала, искала себя в астрологии и жила в соседнем доме.
Но ухаживать должна была почему-то я.
Еще год назад мой муж был вполне адекватным мужчиной. Но за последние месяцы его словно покусала собственная мать, и он стремительно мутировал в маменькиного сыночка.
Они заранее решили, что если я человек не скандальный и зарабатываю вдвое больше Димы, то меня можно легко продавить фразой «мы же семья».
Конец мая выдался жарким. В открытые окна летела сирень, а на нашей кухне зрел форменный дурдом.
— Ирочка, операцию назначили на пятое июня, — скорбно вещала Лариса Викторовна, усаживаясь за стол и по-хозяйски придвигая к себе мою кружку. — Месяц реабилитации.
— Завтра же иди к начальству, пиши заявление. Если не дадут за свой счет — увольняйся, ничего страшного. Работа не волк. Дима нас прокормит.
Она отпила воды и добавила:
— А, и дай мне ключи от вашей квартиры. Оля будет приходить поливать твои цветы, пока ты у меня с горшками возишься.
Дима нервно сглотнул. Его зарплаты едва хватало на покрытие его же автокредита, но перечить матери он не посмел.
Родственные узы — это вообще такая удивительная валюта, которую берут в долг одни, а расплачиваться по счетам почему-то заставляют тебя.
— А Олечка что же? — я спокойно налила себе воды в другую чашку, проигнорировав протянутую ладонь за ключами.
— У нее свободный график. Звезды сейчас в ретроградном Меркурии, самое время варить маме бульоны.
— Оля не может! — свекровь повысила голос, ударив ладонью по столу. — У нее тонкая душевная организация!
— Она не переносит вида чужих страданий, у нее сразу мигрень! И вообще, она замужем, ей надо беречь брак. А ты у нас баба крепкая, справишься.
«Крепкая баба» сделала глоток из чашки и посмотрела на мужа, ожидая хоть проблеска совести.
— Ир, ну не начинай свою бухгалтерию, — завел любимую шарманку Дима, старательно пряча глаза. — У тебя зарплата нормальная, накопления есть.
— Месяц потерпишь, не переломишься. Мама же не каждый день оперируется. В конце концов, это долг.
Вот оно как. Значит, мой доход мы не считаем, но жить на него планируем.
Наглость — это не когда просят лишнего. Это когда твое время и деньги уже расписали в чужом ежедневнике.
Давление пошло по классическому сценарию. Сначала приказ. Потом игра на чувстве долга.
Главное наступление было назначено на воскресенье.
К нам в гости на «семейный совет» пожаловала вся родня, включая саму «тонко организованную» Олечку с ее мужем и двоюродную тетю из пригорода для массовки.
Они сидели в моей гостиной, ели мою шарлотку и коллективно давили мне на совесть.
— Ирочка, ну у тебя же своих детей пока нет, забот никаких, — тянула двоюродная тетя, подливая себе кипятка. — Женщина женщину должна понять. Кто матери поможет?
Олечка театрально вздыхала, заламывая руки со свежим перламутровым маникюром.
— Ир, ты когда к маме переедешь, продукты закупай на фермерском рынке, ей витамины нужны, — командовала она.
— У меня-то от запаха сырого мяса тошнота и спазмы, я по рынкам ходить не смогу.
Лариса Викторовна держалась за правый бок и страдальчески смотрела в потолок.
Дима суетился с кружками, всем своим видом показывая, какой он хороший сын за счет жены.
Меня публично готовили к закланию.
И тут случился тот самый момент.
Лариса Викторовна попросила Диму принести из прихожей ее сумку, чтобы показать мне медицинские выписки — видимо, для окончательного устрашения диагнозами.
Дима принес сумку, расстегнул молнию и стал неловко доставать пухлую папку с анализами.
Она выскользнула из рук, раскрылась.
И из нее на ковер плавно, как осенний лист, спланировал сложенный вдвое документ формата А4.
Дальше всё происходило как в замедленной съемке.
Свекровь резко дернулась вперед, побледнев так, что румяна стали казаться инородными пятнами.
Олечка охнула и потянулась к полу. Дима попытался перехватить бумажку.
Но я сидела ближе всех. Спокойно наклонилась и подняла лист.
Это был не анализ крови. Это был распечатанный электронный чек и ваучер от туристического агентства.
— Так-так, — тихо, но отчетливо сказала я.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы.
Я пробежала глазами по строчкам и начала читать вслух:
— Тур в Анталию. Отель «ультра все включено». Первая линия. Вылет седьмого июня — ровно через два дня после вашей операции, Лариса Викторовна. Двое взрослых: Ольга и ее муж.
Я подняла глаза на замершую родню.
— И в самом низу, мелким, но очень четким шрифтом: «Плательщик: Смирнова Лариса Викторовна».
Сумма была такая, что на нее можно было нанять бригаду элитных сиделок с высшим медицинским образованием на год вперед.
Свекровь пошла багровыми разводами, напоминая выброшенного на ковер упитанного карпа, который внезапно осознал, что эволюционировать уже поздно, а жабры пересохли.
— Ира, отдай, это не твое, — проблеял Дима, делая шаг ко мне.
— Подождите, — я подняла руку, призывая всех оставаться на местах. — Давайте я уточню диспозицию.
— Лариса Викторовна, вы снимаете со счета накопления и оплачиваете Олечке трехнедельный отпуск в Турции. Видимо, чтобы она не травмировала свою тонкую душевную организацию вашей операцией.
— А я должна уволиться с работы, потерять доход, покупать вам фермерскую телятину и бесплатно выносить из-под вас судна.
— Пока ваша дочь будет пить коктейли на шезлонге за ваши же деньги. Я ничего не перепутала в схеме нашего сплочения?
И тут Олечка не выдержала. Инстинкт потребления оказался сильнее родственной солидарности.
— Мам, ну ты же обещала! — взвизгнула Олечка на всю квартиру, вскочив с кресла. — Мы уже чемоданы достали! У меня три новых купальника куплено! Я не сдам билеты!
Муж Олечки кашлянул:
— Мы отпуск заранее планировали. Не пропадать же деньгам.
Маски слетели с оглушительным звоном.
Не больная мать, не операция, не родственный долг. Чемоданы, купальники и не пропадающие деньги.
Двоюродная тетя медленно поставила чашку на блюдце.
— Лариса, так ты чего же… девку-то на судна, а Олю — к морю?
И вот это было больнее любого крика. Потому что чужой стыд наконец-то вслух назвал то, что они пытались завернуть в слово «семья».
Родня, еще минуту назад дружно давившая мне на совесть, внезапно онемела и начала с огромным интересом разглядывать узоры на моих обоях.
Схема стала слишком очевидной и грязной.
— Ты не смеешь считать мои деньги! — завизжала свекровь, мгновенно забыв про больной бок. — Я мать! Кому хочу, тому и даю!
— Оля устала, ей нужно на море! А ты невестка, ты обязана! Дима, скажи ей!
— Ира, как ты можешь в такой момент! — слабо пискнул муж, пытаясь изобразить праведный гнев.
Я посмотрела на него в упор. Холодным, долгим взглядом.
— Дима, ты сейчас похож на суслика, который пытается защитить диссертацию по квантовой физике. Щеки надул, а в глазах абсолютная пустота.
Я положила ваучер на журнальный столик и встала.
Мой голос звучал тихо, но так, что звенели хрустальные бокалы в серванте.
— Значит так. Бесплатный балаган закрыт. Никаких увольнений, никаких ключей от моей квартиры и никаких суден. Варианта два.
— Либо Олечка прямо сейчас звонит в агентство, теряет процент за возврат и ухаживает за любимой мамочкой сама.
— Либо вы, Лариса Викторовна, продаете Олины купальники и нанимаете профессиональную сиделку. В моем доме этой темы больше не существует.
— Да чтоб я еще раз переступила этот порог! — взревела свекровь, выхватывая ваучер со стола, и рванула в прихожую.
— Дима! Собирайся! Мы уходим! Жена у тебя дрянь!
Дима растерянно посмотрел на меня, потом на мать, уже топчущуюся в коридоре.
— Дим, — ласково улыбнулась я. — Если ты сейчас пойдешь за ней и скажешь мне хоть слово поперек — твои вещи поместятся в два чемодана.
— В те самые, с которыми Олечка в Турцию собиралась. Могу помочь собрать.
Он прирос к полу. Даже не шелохнулся.
Олечка с мужем мышками выскользнули за дверь, громко причитая о штрафах за отмену тура. За ними с грохотом вылетела Лариса Викторовна.
Операцию ей сделали. В Турцию Олечка, конечно, не полетела.
Путевки сдавали со скандалом прямо в холле агентства.
Олечка краснела над стойкой, ее муж считал потерянные проценты, а Лариса Викторовна сидела рядом с лицом человека, который только что понял, что «семья» почему-то не работает в кассе возврата.
Теперь Олечка сама возит маме бульоны, потому что сиделка после потери комиссии за тур оказалась им «не по карману».
А Дима… Дима уже неделю ходит по квартире на цыпочках, моет посуду без напоминаний и даже не заикается о «родственном долге».
Понял, видимо, что его чемоданы стоят гораздо ближе к выходу, чем он думал.
И знаете, девочки.
Благородство — вещь хорошая. Но бесплатная сиделка — это не жена сына. Это профессия.
А семейный долг обычно громче всех требуют те, кто уже оплатил себе море чужой совестью.
