— Уберите её с террасы. И пусть заберёт своё пальто, пока не решила, что его тоже ей подарили.
Слова Софьи Юрьевны перекрыли звон посуды и музыку из банкетного зала. На белой скатерти возле неё лежал нож для рыбы, аккуратно положенный поперёк тарелки, а на рукаве дорогого жакета темнело пятно от соуса. Лада смотрела на это пятно и почему-то думала: сейчас женщина пойдёт мыть руки, а её жизнь останется здесь, на мокрой плитке у ресторана.
— Я не пришла просить подарков, — сказала она. — Я сказала Павлу, что жду ребёнка.
Павел стоял у стеклянной двери, сжимая ключи от машины. Утром он обещал приехать к ней после работы и поговорить с матерью сам. Теперь он только опустил голову, словно пытался рассмотреть узор на ковре.
Софья Юрьевна усмехнулась:
— Очень удобно. Три месяца молчала, а когда сын собрался получать новую должность — принесла новость. Ты думаешь, я не знаю таких девочек? Сначала заселяются в квартиру, потом показывают тест и требуют семью.
— Мам, не надо, — выдавил Павел.
— А что именно не надо? Спросить, чей ребёнок? У тебя ведь были знакомые до моего сына, Лада. Не строить же из себя святую.
Дождь шёл косо, ветер гнал воду под навес. Лада взяла с вешалки пальто, но оно уже успело промокнуть по краю. Павел шагнул к ней, остановился на полпути и снова посмотрел на мать. В этом движении оказалось больше ответа, чем в его словах.
Она ушла молча. У остановки мокрая афиша хлопала по щиту, а телефон в сумке звонил дважды. Лада не ответила. На третьем звонке она выключила звук и вдруг вспомнила, что дома в раковине лежит немытая чашка. Эта глупая мысль держала её до самого общежития.
В комнате её ждала Оксана. Она не стала расспрашивать, только сняла с Лады мокрые туфли, поставила чайник и села рядом на край кровати. Потом сказала:
— Поезжай к деду в Ярцево. Дом старый, зато твой. Там никто не станет решать, где тебе жить.
— Там крыша течёт.
— Зато не течёт чужой рот.
Утром у Лады на тумбочке лежал плотный конверт. Его оставила женщина из фирмы Софьи Юрьевны, которая представилась помощницей и не сняла перчаток, даже когда протянула деньги. Внутри было восемьдесят тысяч и записка: «На переезд и необходимые расходы. После этого прошу не тревожить нашу семью».
Лада сначала хотела выбежать за ней в коридор. Потом села на кровать и пересчитала купюры. Денег хватало на врачей, дорогу, продукты и починку крыши. Она положила конверт в папку с обменной картой и долго держала ладонь на застёжке. Отдавать эти деньги было легко. Страшно было признать, что без них ей сейчас не справиться.
Через два дня она уехала.
Ярцево встретило её гулом тракторов за огородами и серыми лужами вдоль улицы. Дедов дом стоял в конце переулка, за старой рябиной. Калитка была прикрыта, хотя Лада точно помнила, что закрывала её на щеколду прошлой осенью. У крыльца лежал маленький резиновый сапог, а на подоконнике кухни горел свет.
Она не сразу вошла. За дверью кто-то шептал:
— Не скули, Бублик. Я сейчас найду. У бабки в сарае было молоко, только надо дождаться, пока она уйдёт к соседке.
Лада толкнула дверь.
В кухне на полу сидел мальчик лет семи, худой, с рюкзаком без одной лямки. На коленях у него дрожал щенок, серый, с рыжим ухом. Рядом стояла пустая миска, а на столе — половина засохшей булки.
Мальчик вскочил так резко, что щенок ударился лапой о табурет.
— Мы уйдём. Только не сейчас. Он ничего не ел вчера.
Лада поставила сумку и сняла куртку.
— Сначала сварим кашу. Потом ты расскажешь, почему живёшь в моём доме и почему взрослые оставили тебя голодным.
Его звали Матвей. Мама умерла два года назад, отца он не знал, а опекунство оформила двоюродная тётка Валентина Петровна. Поначалу она покупала ему одежду и водила к врачу, потому что в деревне все смотрели. Потом перестала. Деньги на ребёнка приходили на карту, а Матвею доставались суп из вчерашней картошки и чужие обноски. Когда он принёс щенка, Валентина Петровна схватила его за шкирку и швырнула за калитку. Матвей ушёл искать Бублика и ночевать домой не вернулся.
— Я думал, дед Степан не будет ругаться, — сказал он, глядя, как Лада размешивает кашу. — Он мне раньше яблоки давал.
Лада поставила перед ним тарелку и только тогда увидела, как он держит ложку: всеми пальцами, слишком крепко, словно её могут отнять. Она хотела сразу позвонить в опеку, но испугалась. Там скажут, что мальчика надо забрать в приют, а ей самой — что беременная женщина без работы не имеет права решать за чужого ребёнка. Эта мысль оказалась удобной, поэтому Лада дала ей остаться до утра.
Ночь прошла без сна. Дождь барабанил по жестяной крыше, Бублик ворочался в коробке у печки, а Матвей несколько раз тихо звал маму. Лада сидела на кухне и штопала его рюкзак толстой ниткой, найденной в дедовом ящике. Утром она повесила на верёвку выстиранные носки мальчика и поняла, что больше скрывать его не сможет.
Первой пришла соседка Зинаида Алексеевна. Она увидела Матвея в окне и не удивилась.
— Сбежал всё-таки, — сказала она. — Валентина Петровна пособие любит больше, чем детей. А мальца никто не забирает, потому что она умеет перед комиссией чай с пирогом ставить.
— Я должна сообщить, — ответила Лада, хотя горло пересохло.
— Должна. Только не одна иди. Она на тебя всё свалит.
Валентина Петровна явилась раньше, чем Лада успела дойти до сельсовета. Она вошла без стука, в тапках на меху, с пакетом дешёвых конфет. Увидела Матвея, мгновенно сменила лицо и протянула руки:
— Вот ты где, солнышко. Я всю ночь места себе не находила.
Матвей спрятался за Ладин стул. Бублик зарычал, но звук вышел тонкий и жалкий.
— Не трогайте его, — сказала Лада. — Мы сейчас поедем в опеку.
Валентина Петровна медленно опустила пакет на стол.
— Ты кто такая? Приехала пузатая, сама без копейки, а уже чужих детей отбираешь? Взяла его ради выплат? Так я тебе сразу скажу: не дождёшься.
Она говорила громко, чтобы слышала соседка во дворе. Потом заметила ремонтный пакет с кровельной мастикой, который Лада купила вчера, и усмехнулась:
— Ага. Уже нашла, куда детские деньги пристроить.
Лада чуть не оправдалась. Слова крутились на языке: что мастику ей продали в долг, что крыша течёт на кровать, что она не брала у Матвея ни рубля. Но она вспомнила, как Софья Юрьевна тоже называла её охотницей за чужим. И впервые не стала объяснять.
— Выйдите из дома, — сказала Лада. — Я сама сообщу, что ребёнок здесь.
Валентина Петровна наклонилась к Матвею:
— Ну, хорошо. Поживи. Потом поймёшь, кто тебе еду покупал.
В её голосе не было жалости, но Лада поняла логику этой женщины. Она боялась не мальчика потерять. Она боялась остаться с долгами, без пособия и без привычной власти над тем, кто не может возразить.
В опеке Лада сказала правду: Матвей появился в её доме, она оставила его ночевать, потому что он был голоден, и сразу утром пришла сообщить. Инспектор записывала медленно, спрашивала про дом, работу, беременность, родственников. В конце она сказала:
— До проверки мальчик останется у соседки. У вас сейчас сложная ситуация.
Лада кивнула, хотя Матвей вцепился ей в рукав.
— Я буду рядом, — сказала она. — После школы приходи ко мне. Бублика тоже забирай.
Первые дни он сидел у неё на кухне до вечера, делал уроки и украдкой складывал в карман хлеб. Лада каждый раз замечала, но не отбирала. Просто стала заворачивать ему два бутерброда с собой, чтобы он сам видел: еды хватит и завтра.
На четвёртый день позвонил Павел.
— Мама сказала, что ты где-то в деревне устроила историю с чужим ребёнком.
— Не «где-то». В Ярцеве.
— Зачем тебе это? Ты же понимаешь, как всё выглядит?
Лада сжала телефон так, что ноготь впился в ладонь.
— А как выглядит то, что ты молчал на террасе?
Он долго не отвечал.
— Я растерялся.
— Ты растерялся, а она решила, что теперь можно покупать мою тишину.
Павел приехал через неделю вместе с матерью. Софья Юрьевна не стала заходить во двор: стояла у машины, прикрывая лицо платком от ветра. Она привезла другой конверт и папку.
— Павел готов помогать, — сказала она. — Но сначала нужно убрать лишние сложности. Не стоит оформлять отцовство, пока вы не разберётесь. И с мальчиком не связывайтесь. Комиссия увидит, что вы нестабильны, заберут и его, и ребёнка потом будут проверять постоянно.
— Это угроза? — спросила Лада.
— Это опыт. Я знаю, как работают такие службы. А ещё я знаю, что тебе нужна крыша и деньги на роды. Подпиши отказ от претензий, возьми помощь и не создавай никому проблем.
Лада посмотрела на Павла. Он стоял возле калитки, словно приехал не к женщине, с которой жил, а на чужую сделку.
Она чуть не взяла папку. В доме пахло сырой штукатуркой, на подоконнике стояло ведро для капель, а в кошельке оставалось меньше тысячи. Но в этот момент из кухни вышел Матвей. Он держал Бублика на руках и услышал последнее слово.
— Меня опять заберут? — спросил он.
Софья Юрьевна дёрнула уголком губ.
— Мальчик, взрослые разговаривают.
Лада взяла оба конверта, старый и новый, и положила их на капот машины.
— Заберите. Все ваши деньги. И запомните: я не подпишу ничего, что вы придумали вместо своего сына.
Павел побледнел.
— Лада, не надо устраивать сцену.
— Сцену устроила твоя мать. Я только перестала стоять в ней молча.
Софья Юрьевна села в машину, не попрощавшись. Павел задержался на секунду, потом сел рядом с ней. Лада смотрела, как машина уезжает по размытой дороге, и понимала, что выбрала честно, но не мудро. Крыша по-прежнему текла. Вечером она расплакалась не от обиды, а потому что не знала, чем платить за врача.
Через два дня Валентина Петровна подала жалобу. В ней было написано, что Лада удерживает Матвея, настраивает его против законной опекунши и собирает деньги по деревне на ремонт дома. К жалобе приложили письмо от Софьи Юрьевны: та сообщала, что Лада «эмоционально неустойчива» и требует у Павла содержание, угрожая ребёнком.
Инспектор приехала без предупреждения. Матвей в тот день сидел на кухне и учил таблицу умножения. Услышав машину у калитки, он схватил Бублика и полез под стол. Лада не стала его вытаскивать силой. Она присела рядом и сказала:
— Я виновата, что сначала прятала тебя. Боялась, что тебя увезут. Но дальше мы не будем прятаться.
На следующий день она сама собрала соседей, учительницу, инспектора и Валентину Петровну в сельском клубе. Не потому, что хотела устроить позор. Ей нужно было, чтобы Матвей перестал жить между чужими разговорами.
Валентина Петровна пришла в новом пальто и сразу заплакала:
— Я его растила, ночей не спала. А эта приехала и сделала из меня чудовище.
Софья Юрьевна сидела в последнем ряду рядом с Павлом. Она приехала, уверенная, что Лада сейчас сорвётся, начнёт оправдываться, и все увидят ненадёжную женщину с чужим ребёнком.
Лада встала. Руки у неё дрожали, поэтому она положила на стол свою старую папку, но не стала доставать конверты или справки.
— Я не прошу отдать мне Матвея, — сказала она. — Я прошу перестать врать о нём. Я ошиблась, когда оставила его у себя и не позвонила сразу. Мне было страшно. Но я пришла в опеку сама. Я водила его в школу. Я видела, как он прячет хлеб. И я больше не позволю взрослым решать, что ему выгоднее жить голодным, лишь бы на карту пришли деньги.
Валентина Петровна вскочила:
— Это она его научила! Он раньше был нормальный!
Тогда Матвей сам вышел из-за стула, где сидел с Зинаидой Алексеевной. Он не смотрел на Валентину Петровну. Смотрел на доску с выцветшими буквами.
— Я нормальный, — сказал он. — Только я не хочу, чтобы Бублика опять выбрасывали. И чтобы мне говорили, что если я пожалуюсь, меня в детдом увезут.
В клубе стало слышно, как за окном стучит ветка по стеклу.
Софья Юрьевна поднялась:
— Простите, но разве это не подтверждает, что ребёнка настроили? Мальчик живёт у женщины, которая сама не умеет устроить свою жизнь. Она хочет получать алименты, потом опеку, потом пособия. Я предлагала ей помощь, а она выбирает скандал.
Лада повернулась к ней.
— Скажите громче. Вы предлагали мне помощь или деньги за отказ от отца ребёнка?
Софья Юрьевна замолчала. Павел медленно вынул из её сумки папку, которую она принесла на встречу. Он видел этот документ раньше, но не читал. Теперь перелистнул несколько страниц, увидел пункт об отказе Лады от установления отцовства и сел обратно.
— Мама, ты и жалобу писала? — спросил он.
— Я защищала тебя.
— Нет. Ты защищала себя от того, что люди увидят, как ты со мной разговариваешь.
Он не повысил голоса. Просто положил папку на стол инспектора и сказал:
— Я подтвержу отцовство. И я заберу заявление матери. Всё, что она писала о Ладе, я не подтверждаю.
Софья Юрьевна смотрела на сына так, как смотрят на сломанную дорогую вещь, которую невозможно вернуть в магазин. Потом взяла сумку и вышла из клуба одна. На улице её машина стояла в грязи у обочины, и ей пришлось ждать трактор, чтобы вытащить колёса. Никто из собравшихся не пошёл помогать.
После проверки Валентину Петровну отстранили от опеки. Ей назначили проверку расходов и потребовали вернуть часть неправомерно потраченных денег. Матвея временно поселили у Зинаиды Алексеевны, а Лада начала оформлять опеку официально. Софья Юрьевна больше не звонила. Она потеряла не деньги и не дом — она потеряла возможность решать за сына, за внука и за женщину, которую привыкла считать слабее себя.
Павел снял комнату в райцентре и устроился на обычную работу, без материных связей. Он приезжал раз в месяц, привозил подгузники и молчал, когда Лада говорила, что Миру он увидит по установленному графику. Прощения она у него не просила и не давала.
К весне крыша была перекрыта. Сосед Пётр помог с работой, а Лада рассчиталась с ним не чужими деньгами, а тем, что заработала на учёте у местного магазина. Матвей носил портфель с двумя лямками и больше не прятал хлеб, хотя по привычке всегда проверял, есть ли в кухонном шкафу крупа.
В один мартовский вечер Лада поставила на стол три чашки: себе, Матвею и Зинаиде Алексеевне. Мира спала в коляске у печки, Бублик растянулся на коврике и тихо сопел. За окном таял снег, вода капала с крыши ровно в бочку, а не на подоконник.
Матвей достал из портфеля рисунок. На нём был дом с яркой красной крышей, маленькая девочка у окна и лохматый пёс, который занял половину двора.
— Это наш? — спросила Лада.
Мальчик кивнул и аккуратно приклеил рисунок к холодильнику.
