— Ты собираешься тратить на эту операцию всё, что у нас осталось? — Савелий стоял у кухонного стола и пересчитывал купюры так старательно, словно деньги принадлежали только ему. — А потом что? Продадим квартиру твоей матери, заложим себя на десять лет и будем ждать, когда врачи скажут: «Извините, не помогло»?
Зоя держала ладонь на спинке детского стула. На нём лежал слюнявчик с маленькой вышитой вишней: утром Сима ела творог и упрямо не давала снять его, хотя уже давно выросла из таких вещей. Из комнаты доносилось тяжёлое сопение — дочь уснула после дороги из кардиоцентра.
— Я собираюсь дать ей шанс, — сказала Зоя. — Врач объяснил: операция нужна сейчас, пока сердце справляется.
Савелий положил деньги обратно в конверт, но не закрыл его. На белой бумаге остался тёмный след от его мокрого пальца.
— Ты не слышишь, что тебе говорят. У нас нет таких денег.
— Есть часть. Остальное соберём. Я выйду на работу раньше, мама поможет, фонд…
— Фонд, — он усмехнулся и пошёл к окну. — Ты уже придумала, как будешь просить у чужих людей? Фотографии ребёнка выложишь? Напишешь, что муж бросил?
Зоя смотрела на его спину и вдруг вспомнила, как три года назад Савелий сидел в роддоме с розовым свёртком на руках. Он боялся дышать громко, чтобы не разбудить дочь, и шептал ей в макушку: «Папа здесь». Тогда ей казалось, что он способен выдержать что угодно.
— Я напишу правду, если придётся.
Он повернулся резко.
— И что будет правдой? Что я не хочу похоронить остаток жизни рядом с больницами? Да, не хочу. Я не герой, Зоя. Мне тридцать четыре, я хочу нормально жить. Спать ночью, ездить на море, не считать таблетки по коробкам.
В этих словах была логика, от которой становилось страшнее. Она и сама иногда просыпалась среди ночи и думала не о дочери, а о море, о горячем песке, о дне без звонка из поликлиники. Потом вставала к Симе, меняла мокрую пижаму и ненавидела себя за эту мысль.
— Я тоже хочу нормально жить, — ответила Зоя. — Только Сима не выбирала эту болезнь.
Савелий взял со стула куртку.
— Мне надо подумать.
— А деньги?
Он посмотрел на конверт, сунул его в карман и тихо сказал:
— Пока они у меня. Ты сейчас на эмоциях.
Дверь закрылась без хлопка. На кухне остался недопитый чай и детский рисунок, приклеенный к холодильнику магнитом: три человечка держались за руки под жёлтым солнцем. У самого высокого была синяя кепка.
Утром на общем счёте было двести сорок три рубля.
Савелий снял всё: накопления, деньги от проданной машины, перевод от Зоиной матери. А ещё он оставил короткое сообщение: «Не ищи меня. Я устал от этой жизни».
Зоя перечитала его пять раз, затем открыла шкаф и достала зимний комбинезон Симы. В апреле он уже был мал, но в кармане лежала медицинская карточка. Она села прямо на пол, разложила вокруг себя справки, выписки, направления и долго не могла понять, с какого листа начать.
К вечеру пришла мать. Не стала спрашивать, где Савелий, только сняла пальто, вымыла руки и поставила на плиту кастрюлю с супом.
— Я позвоню твоему отцу, — сказала она. — Он знает одного человека в благотворительном фонде.
— Не надо, мам. Я сама разберусь.
— Ты не сама. У тебя дочь и родители. Привыкай, что помощь — не унижение.
Зоя кивнула, но ночью всё равно написала Савелию. Пальцы дрожали так, что она дважды промахнулась мимо кнопки.
«Верни хотя бы деньги на обследование. Это не для меня».
Ответ пришёл утром: «Я уже вложился в жильё. Потом отдам».
Она знала, что значит это «жильё». В конце марта Савелий говорил по телефону с какой-то Полиной, и голос в ванной комнате становился у него мягким, домашним. Зоя тогда решила, что это бухгалтерия или работа. Ей было удобнее не понимать.
Через два дня он приехал за инструментами. На шее у него висел новый шарф, а в прихожей Зоя заметила коробку с женскими сапогами, которую он почему-то поставил у двери. Он забирал не только дрель и набор ключей: забрал телевизор, микроволновку, даже большой плед, который Сима любила тянуть на себя во время температуры.
— Плед-то зачем? — спросила Зоя.
— Он мой, мне его сестра дарила.
— Он лежит у ребёнка на кровати.
— Купишь другой.
Он сказал это без злобы, с усталым лицом человека, которому надоели чужие претензии. Потом достал из кармана пачку салфеток и вытер с корпуса телевизора пыль, прежде чем вынести его в коридор.
Тогда Зоя впервые испугалась не за деньги. Ей стало ясно: Савелий умеет замечать каждую мелочь, если она принадлежит ему. А Симу он уже перестал считать своей.
Операцию назначили на конец июня. За два месяца Зоя успела вернуться в транспортную компанию, где до декрета работала диспетчером, и устроилась вечерами сводить накладные для магазина стройматериалов. Днём она сидела у телефона, ночью проверяла цифры в таблицах, а утром ехала с дочерью на анализы.
Один раз она сорвалась. В фонде попросили переделать заявление: Зоя неверно указала дату госпитализации. Женщина за стеклянным окошком говорила спокойно, но Зоя видела только её ровный маникюр и край зелёной папки.
— Вы не понимаете, мы теряем время, — выдохнула она.
— Понимаю. Поэтому перепишите без ошибки. Врач примет документы завтра.
Зоя вышла на улицу, достала телефон и набрала Савелия. Он ответил не сразу; на заднем плане играла музыка и звякала посуда.
— Что случилось?
— Мне нужно десять минут. Просто поговорить.
— Зой, я на ужине.
— У нас операция через две недели.
Он помолчал, а потом сказал:
— Я не могу сейчас снова в это погружаться. Полина беременна, у неё давление скачет. Не делай из меня чудовище.
Зоя так и не вошла обратно в фонд. Села на лавку, смотрела, как дворник собирает прошлогодние листья в чёрные мешки, и поняла, что ошиблась, позвонив ему. Нельзя было просить человека о том, чего у него нет.
В июне Симу прооперировали. Зоя не видела операционной, не слышала ничего, кроме собственных шагов в коридоре. На подоконнике стоял пластиковый кактус в жёлтом горшке, и она считала его колючки, чтобы не смотреть на часы.
Когда хирург вышел и сказал, что всё прошло по плану, Зоя сначала не поверила. Потом позвонила матери, но вместо слов в трубку попало только дыхание.
В палате Сима спала, прижав к груди плюшевого зайца без одного уха. Зоя сидела рядом, разглаживала край одеяла и думала, что завтра нужно найти деньги на дорогу домой. Не о Савелии. Не о мести. Только о дороге и таблетках.
Через неделю он написал: «Как она?»
Зоя долго смотрела на экран. Потом ответила: «Жива. Ты можешь перечислить алименты на карту».
Савелий перевёл тысячу рублей. В назначении платежа написал: «На Симу». Через месяц — ещё две тысячи. Он просил не подавать в суд, уверял, что найдёт хорошую работу и начнёт помогать по-настоящему.
Она поверила. Вот её самая большая ошибка.
Зоя подписала у нотариуса соглашение, где Савелий обязался платить каждый месяц определённую сумму. Первые два платежа пришли вовремя. На третий он попросил подождать. Потом сменил номер. Потом выяснилось, что официально он устроился на полставки сторожем, а остальное получал наличными в фирме Полининого брата.
Сима пошла в школу без него. На линейку пришли Зоя, бабушка и дед с огромным букетом гладиолусов. Девочка стояла в белых бантах и всё время поправляла ранец, который был ей великоват.
— А папа не придёт? — спросила она, когда дети уже разошлись по классам.
Зоя хотела ответить привычно: «Он занят». Но слова застряли.
— Нет. Не придёт.
Сима кивнула, а потом деловито сказала:
— Тогда дед будет меня фотографировать. Он лучше умеет.
Вечером Зоя достала соглашение Савелия из ящика и поехала к юристу. Не потому, что ей хотелось наказать его. Просто она устала ждать, пока он сам решит стать отцом.
Прошло семь лет.
Зоя стала руководителем отдела снабжения в строительной фирме. Она умела разговаривать с поставщиками так, что они переставали перебивать; умела считать сметы и заранее видеть, где подрядчик спрятал лишние нули. Сима ходила в музыкальную школу, носила короткую стрижку и стеснялась шрама на груди только летом, когда приходилось надевать купальник.
Савелий всё это время платил мало и нерегулярно. Исполнительное производство висело у приставов, долг рос. Иногда он писал поздно вечером: «Скажи Симе, что я помню». Зоя не отвечала. В памяти не нуждаются. В памяти не растут.
В сентябре в фирму Зои пришёл новый поставщик: компания «ПромСервис» хотела получить крупный контракт на утеплитель для жилого комплекса. На первой встрече она увидела Савелия у дверей переговорной. Он держал папку с образцами и смотрел на неё так, словно они столкнулись в магазине, а не на работе.
— Зоя, — произнёс он. — Вот это встреча.
— Добрый день. Присаживайтесь. Представьте расчёт.
Он устроился напротив, уверенный, гладко выбритый, в дорогих часах. Видно было, что жизнь снова повернулась к нему удобной стороной. На безымянном пальце блестело новое кольцо.
После совещания он дождался её у лифта.
— Не делай глупостей, — сказал он почти ласково. — У нас есть прошлое, но тут работа. Не смешивай.
— Я и не смешиваю. Цена у вас выше рынка на двенадцать процентов. Сертификат заканчивается через месяц. Это всё.
— Ты хочешь мне отомстить.
— Я хочу купить хороший материал по нормальной цене.
Он усмехнулся:
— Слушай, я теперь другой. У меня семья. Сыну три года. Кредит, ипотека. Я не могу каждый месяц отстёгивать тебе столько, сколько требуют приставы.
— Ты не мне платишь. Ты дочери.
— Она меня не знает. Ты сама сделала так, чтобы не знала.
Двери лифта раскрылись. Внутри стоял курьер с коробкой пиццы, пахло тестом и сушёным орегано. Зоя вошла первой.
— В понедельник пришлите обновлённое предложение, — сказала она. — И не опаздывайте с алиментами. Мне надоело объяснять Симе, почему её флейта снова подождёт.
На выходных Савелий приехал к её дому. Не предупредил. Поставил машину так, что перекрыл выезд соседу, и нажимал на домофон, пока Зоя не подняла трубку.
— Спускайся. Нам надо договориться.
— Я занята.
— Я видел Симу у музыкальной школы. Она выросла. Ты должна разрешить мне поговорить с ней.
Зоя посмотрела в окно. Савелий стоял под козырьком подъезда, рядом с ним на капоте лежала коробка с новым планшетом. Подарок был упакован в серебристую бумагу и перевязан чёрной лентой.
Она спустилась, закрыв за собой дверь.
— Ты не имеешь права караулить ребёнка у школы.
— Я её отец.
— Отец не появляется через семь лет с коробкой, когда у него горит контракт.
Он нахмурился.
— При чём здесь контракт?
— При том, что ты пришёл просить не о дочери. Ты пришёл просить, чтобы я не взыскивала долг, пока твоя фирма участвует в тендере.
Савелий попробовал улыбнуться, но у него дрогнул уголок рта.
— Ты всё выдумала.
— Тогда оставь планшет в машине и скажи, когда в последний раз ты был на её приёме у кардиолога.
Он молчал. Из соседнего подъезда вышла женщина с мусорным пакетом, посмотрела на коробку, на Савелия, на Зою. Савелий заметил этот взгляд и сразу заговорил тише:
— Я могу закрыть часть долга. Давай без приставов. Ты отзовёшь заявление, а я переведу двести тысяч. И разрешишь мне видеться с Симой.
Зоя вспомнила белый конверт на кухне, след от мокрого пальца и две сотни рублей на счёте. Ей очень хотелось согласиться. Двести тысяч означали новые обследования, путёвку в санаторий, нормальный компьютер для школы. А ещё — конец бесконечных писем и поездок к приставам.
Она почти сказала «да».
Но в этот момент из подъезда выбежала Сима. На ней была старая куртка, рукава которой стали коротки, а за спиной болтался чехол от флейты.
— Мам, ты обещала, что мы пойдём за нотами…
Девочка увидела Савелия и остановилась.
— Это он?
Савелий шагнул к ней с коробкой.
— Привет, Сима. Я папа.
Она посмотрела не на него, а на Зою.
— Тот, который не приходил?
Зоя не ответила. Савелий присел на корточки, протянул планшет.
— Я хочу всё исправить.
Сима взяла коробку, повертела в руках и вернула ему.
— Мне нельзя брать дорогие вещи от незнакомых.
Савелий выпрямился так быстро, что коробка ударилась о капот.
Зоя взяла дочь за руку.
— Встреча возможна только через семейный центр, с психологом. Ты сначала подпишешь график выплат, погасишь долг по соглашению и перестанешь использовать ребёнка в торге. Другого разговора не будет.
— Ты мстишь мне, — процедил он.
— Нет. Я перестала тебя ждать.
В понедельник «ПромСервис» прислал новое предложение. Цена стала ниже, но в документах обнаружилась та же ошибка: материал не проходил по пожарным требованиям для высотного дома. Савелий звонил Зое шесть раз, затем пришёл к ней без записи.
В приёмной сидели два менеджера и секретарь. Он положил на стол папку, наклонился к ней и зашептал:
— Подпиши договор. Мне нужно закрыть квартал. Ты же понимаешь, что я могу остаться без работы.
— Понимаю, — ответила Зоя. — Именно поэтому не советую тебе продавать то, что не соответствует проекту.
— Ты специально меня топишь.
— Ты сам принёс сюда плохой товар и решил, что я должна закрыть глаза из-за прошлого.
Он повысил голос. Секретарь перестала печатать.
— Да ты всю жизнь на моём имени живёшь! Алименты, суды, жалобы! Тебе мало, что я когда-то ушёл?
Зоя встала. На столе лежал договор, а поверх него — список задолженности, который приставы прислали утром. Она не готовила эту сцену для зрителей; бумага оказалась рядом случайно, потому что утром она собиралась отвезти её юристу.
— Мне мало не того, что ты ушёл, Савелий, — сказала она ровно. — Мне мало того, что ты оставил ребёнка без денег и потом решил, что тысяча рублей заменяет отца. Но я не буду покупать твоё раскаяние контрактом.
Он схватил папку, задел локтем стакан с карандашами, и они рассыпались по полу. Две сотрудницы молча наклонились собирать их. Савелий оглядел приёмную, где на него уже никто не смотрел с уважением, и вышел.
Через месяц его уволили из «ПромСервиса». Не из-за Зои: руководитель фирмы проверил документы после сорванного тендера и нашёл ещё несколько сделок с просроченными сертификатами. Савелий пытался обвинить Зою, писал ей длинные сообщения, а потом перестал.
Взыскание продолжилось. Приставы удерживали часть зарплаты на новом месте, а он продал машину, чтобы закрыть долг и снять ограничение на выезд. Планшет Сима так и не взяла.
Первую встречу в семейном центре Савелий попросил сам. Пришёл без подарка, в простой рубашке, с папкой платежных квитанций. Сима сидела напротив него, перебирала край чехла от флейты и слушала.
— Почему ты ушёл? — спросила она.
Он долго смотрел на свои руки.
— Потому что испугался. И решил, что мне важнее спасти себя.
— А маму с Симой спасать было не надо?
— Надо было. Я не сделал.
Девочка кивнула, как на уроке, когда учительница объясняет сложную задачу.
После встречи Зоя вышла во двор вместе с дочерью. Снег лежал по краям дорожек серыми полосами, на ветках уже набухали почки. Сима достала из чехла флейту, приложила к губам и сыграла две неровные ноты.
— Мам, а можно я ещё попробую?
— Можно.
Она играла, сбивалась, начинала снова. Савелий стоял у двери центра, но не подходил. Зоя не оборачивалась.
