— Ты вообще соображаешь, что творишь?! Моему ребенку восемнадцать лет, а ты его эксплуатируешь как раба! Я на тебя в прокуратуру напишу, поняла? Заявление в трудовую инспекцию мы уже подали!
Голос Наташки, с которой мы дружили со второго курса института, срывался на визг. Я отвела трубку от уха. Из динамика продолжали сыпаться проклятия, щедро приправленные юридическими терминами, значения которых моя подруга явно до конца не понимала.
На моем рабочем столе лежал белый лист бумаги — копия официальной жалобы. Там черным по белому значилось, что индивидуальный предприниматель Смирнова Я.В. систематически нарушает Трудовой кодекс, принуждает к неоплачиваемым переработкам и оказывает психологическое давление на юного сотрудника. Сотрудником был Степан. Сын Наташи, которого она ровно месяц назад слезно умоляла взять на работу.
Я молча нажала кнопку отбоя. Положила телефон экраном вниз. В кабинете было тихо, только за стенкой приглушенно гудел кондиционер да щелкала клавиатура главного бухгалтера. Двадцать лет дружбы только что закончились. Не было ни слез, ни дрожи в руках. Была только глухая, тяжелая усталость и неприятный привкус желчи во рту.
Месяц назад мы сидели на моей кухне. Наташа пила чай, нервно крошила печенье и жаловалась на жизнь.
— Ян, ну ты же понимаешь, молодежи сейчас тяжело, — вздыхала она, собирая крошки со стола. — Степочка школу закончил, в институт не поступил. Говорит, ищет себя. Сидит целыми днями в компьютере, какие-то ролики снимает. Отец алименты платить перестал, мне одной его тянуть сил нет. Возьми его к себе в офис? На самую простую должность. Ему просто нужен толчок, мужская среда, дисциплина! Ты же строгая, ты из него человека сделаешь. По-дружески прошу, выручай.
Я тогда засомневалась. Моя логистическая фирма — это не детский сад. У нас постоянные отгрузки, накладные, путевые листы, водители, которым нужно все объяснять четко и быстро. Но Наташа смотрела на меня такими умоляющими глазами, что я сдалась. В конце концов, должность помощника менеджера не требовала высшей математики. Заносить данные в таблицу, отвечать на звонки клиентов, если все линии заняты, да сортировать документы для архива.
Оклад мы обговорили сразу. Минимальная ставка по договору, плюс премия в конверте, которая составляла основную часть заработка — стандартная, к сожалению, схема для малого бизнеса, чтобы хоть как-то выживать. Наташа была согласна на всё.
***
Степан появился в офисе в первый рабочий день с опозданием на сорок минут. На нем были широкие штаны, которые волочились по полу, и огромная толстовка с капюшоном. В ушах — беспроводные наушники. Он не поздоровался с коллективом, просто плюхнулся на стул, который я ему выделила, и достал телефон.
— Степан, рабочий день начинается в девять, — спокойно сказала я, подойдя к его столу.
Он медленно вытащил один наушник.
— Я в пробке стоял. И вообще, какая разница, когда я пришел, если я работу сделаю? Я за результат, а не за время.
Мне бы тогда отправить его домой. Но я вспомнила Наташкины слезы. Объяснила ему суть работы. Положила стопку накладных, которые нужно было вбить в базу.
Первую неделю я закрывала глаза на его странности. На то, что он уходил обедать на два часа. На то, что после каждого вбитого документа он по пятнадцать минут листал ленту в соцсетях. Марина, мой старший бухгалтер, женщина суровая и опытная, терпела ровно три дня.
— Яна Викторовна, — сказала она мне в пятницу, зайдя в кабинет и плотно прикрыв дверь. — Этот мальчик нам базу угробит. Он сегодня вместо контрагента «СтройСнаб» вбил «СтойСам». И так в пяти документах. Я за ним переделываю больше, чем он делает.
Я вызвала Степана. Попросила быть внимательнее. Он закатил глаза.
— Яна Викторовна, ну это же мелочи. Буквой ошиблись. Система же умная, сама должна понимать. Вы вообще как-то по-старинке работаете, автоматизации ноль.
— Степан, у нас финансовые документы, — я старалась говорить ровно. — Здесь нет мелочей. Из-за одной буквы машина с грузом может уехать в другой конец области.
Он лишь хмыкнул и вернулся на рабочее место.
Настоящие проблемы начались на третьей неделе. Степану поручили обзвонить клиентов и подтвердить время доставки на завтра. Задача элементарная: есть список, есть телефон, есть скрипт разговора.
В середине дня мне на мобильный позвонил директор крупной строительной базы, наш ключевой клиент.
— Яна, это что за новости? — рявкнул он в трубку. — Мне сейчас звонит какой-то пацан, жует жвачку прямо в микрофон и заявляет: «Ну че, вам трубы завтра везти или как?». Это у вас новый стандарт корпоративной этики?
Я извинялась минут десять. Предложила скидку на следующую доставку. Положив трубку, я вышла в общий зал. Степана на месте не было.
— Где он? — спросила я у Марины.
Она молча кивнула в сторону архива. Это небольшая комната без окон, где хранились папки за прошлые годы и стоял большой, дорогой инженерный сканер-копир, который мы брали в лизинг.
Я открыла дверь в архив. Степан сидел на краю стола. Перед ним на штативе стоял телефон с включенной кольцевой лампой, которую он, видимо, принес из дома. Парень что-то вещал в камеру.
— …и вот так, короче, я просиживаю штаны в этой конторе. Бабки тут все древние, начальник вообще душная. Зацените, какой у них тут аппарат стоит.
Я стояла в дверях, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
— Степан. Зайди ко мне в кабинет. Сейчас же.
Он дернулся, чуть не уронив штатив, выключил запись.
В кабинете я не стала кричать. Я просто сказала, что его испытательный срок на этом заканчивается. За этот месяц он не принес компании ничего, кроме проблем и испорченных отношений с клиентами.
— Завтра можешь не выходить. Я подпишу приказ об увольнении. За отработанный месяц ты получишь только официальный оклад, как по договору. Премию ты не заработал. Из-за твоего звонка я потеряла деньги, предоставив скидку клиенту.
Степан побледнел. Его самоуверенность на секунду дала трещину, но тут же сменилась агрессией.
— Вы не имеете права! Моя мать вам доверилась! Вы обязаны выплатить мне все, что обещали! Я работал!
— Ты не работал, Степан. Ты отбывал время. И хамил клиентам. Разговор окончен. Иди собирай вещи.
Он ушел, громко хлопнув дверью. А вечером позвонила Наташа.
***
Я ожидала, что она будет извиняться. Или хотя бы спросит, что произошло. Но подруга сразу перешла в наступление.
— Ты как с ним разговаривала?! — кричала она. — Он ребенок! Он пришел домой белый как полотно, у него давление подскочило! Ты его унизила! И что значит — без премии? Мы на эти деньги рассчитывали, я ему куртку новую обещала!
— Наташ, твой ребенок не работает. Он хамит клиентам и снимает видео в архиве. Я не благотворительный фонд.
— Ах так?! Значит, права была моя мама, когда говорила, что бизнес тебя испортил. Зажралась ты, Яночка. Ничего, мы найдем на тебя управу.
Я тогда не приняла ее слова всерьез. Обида матери, чьего сына недооценили — дело житейское. Пообижается и успокоится.
Но она не успокоилась. Спустя неделю на мой юридический адрес пришло то самое письмо из трудовой инспекции. А следом — досудебная претензия от какого-то юриста, которого Наташа, видимо, наняла на последние деньги.
В жалобе Степан утверждал, что его заставляли носить тяжелые коробки с документами (хотя в архиве он только сидел с телефоном), что я оскорбляла его при других сотрудниках, и главное — что я обманным путем лишила его части зарплаты. Юрист грозил прокуратурой, налоговой проверкой и судом.
Любой малый предприниматель знает: проверка трудовой инспекции — это ад. Даже если ты прав на сто процентов, они найдут, к чему придраться. Не там висит график отпусков, не так заполнен журнал инструктажа по технике безопасности. Штрафы для юрлиц исчисляются десятками и сотнями тысяч рублей. Наташа знала, куда бить.
***
Весь следующий день я провела в состоянии тупого оцепенения. Мысли прыгали от «отдать им эти копейки, чтобы отвязались» до «нанять адвоката и судиться до последнего». Отдавать деньги означало признать свою слабость. Судиться — потерять кучу времени и нервов.
Ближе к вечеру в кабинет заглянул Паша, наш приходящий сисадмин. Он настраивал новую сеть.
— Яна Викторовна, я тут сервера проверял, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — У нас в архиве на той неделе сканер сломался, помните? Вы еще мастера вызывали, он сказал, что матрица залита чем-то сладким. Ремонт на сорок тысяч выкатил.
— Помню, Паш. И что?
— Ну, вы просили посмотреть записи с камер. Я тогда забыл, закрутился, а сегодня глянул. Там камера, которая в коридоре висит, краешком цепляет дверь в архив. А дверь-то часто приоткрыта была.
Я выпрямилась в кресле.
— Покажи.
Мы сели за мой компьютер. Паша запустил видео. Качество было средним, но происходящее угадывалось четко. Вот Степан заходит в архив с большим бумажным стаканом кофе. Дверь остается полуоткрытой. Он ставит кофе прямо на стеклянную панель дорогого сканера. Устанавливает свой штатив. Начинает что-то активно рассказывать на камеру, размахивая руками.
В какой-то момент он делает резкое движение, задевает стакан. Кофе проливается прямо на сканер. Жидкость затекает под крышку, на панель управления.
Степан на видео замирает. Потом начинает суетливо вытирать лужу рукавом своей толстовки. Он не зовет на помощь. Не пытается отключить аппарат от сети. Он просто размазывает липкий сироп, закрывает крышку сканера, хватает свой штатив и быстро выходит из архива, плотно закрыв за собой дверь.
Я смотрела на экран, и в груди расползалось холодное, спокойное чувство. Чувство абсолютной ясности.
Паша стоял рядом.
— Скинуть вам на флешку, Яна Викторовна?
— Да, Паш. Скинь. И акт от ремонтников найди, пожалуйста. Тот, где написано про залитие сладкой жидкостью и стоимость замены деталей.
На следующее утро я позвонила Наташе.
— Нам нужно встретиться. Сегодня, в моем офисе. Бери Степана и приезжайте.
— Что, испугалась? — в ее голосе звучало нескрываемое торжество. — Поняла, что с нами шутки плохи? Мы приедем. Но учти, я теперь буду требовать не только премию, но и компенсацию морального вреда. Юрист сказал, тысяч пятьдесят мы с тебя стрясем легко.
— Приезжайте к трем, — ровным голосом ответила я и положила трубку.
***
Они появились ровно в три. Наташа вошла в кабинет первой — подбородок вздернут, губы плотно сжаты, в руках какая-то папка. Настоящая фурия, защищающая свое дитя. За ней плелся Степан. Он уже не выглядел таким испуганным, как в день увольнения. Скорее, скучающим.
Я не стала предлагать им чай. Указала на стулья напротив моего стола.
— Ну, слушаю тебя, Яна, — начала Наташа, усевшись и положив папку на стол. — Надеюсь, ты подготовила наличные. Потому что если мы дадим ход делу, твоей шарашкиной конторе конец. У нас все зафиксировано.
Я молча смотрела на нее. На женщину которую я поддерживала при разводе. Сейчас передо мной сидела чужая, жадная и обозленная тетка, готовая уничтожить мой бизнес ради капризов своего ленивого сына.
— Никаких денег вы не получите, — тихо, но твердо сказала я.
Наташа пошла красными пятнами.
— Ах так?! Степа, пошли. Юрист был прав, с ней разговаривать бесполезно! Завтра инспектор будет у тебя!
— Сядь, — мой голос лязгнул металлом так, что Степан, уже успевший приподняться, плюхнулся обратно на стул. — Я сказала, никаких денег вы не получите. А вот вы мне должны. Сорок две тысячи рублей.
Наташа заморгала, сбитая с толку.
— Ты что несешь? Какие сорок тысяч?
Я повернула к ним монитор своего компьютера. Нажала пробел.
Запустилось видео. Без звука, но он там был и не нужен.
Они смотрели на экран. Я смотрела на них. Лицо Степана начало стремительно терять цвет. От скучающего выражения не осталось и следа. Он вжался в стул, понимая, что именно сейчас показывают.
Наташа щурилась, пытаясь разобрать происходящее.
— Это что? — наконец спросила она, когда на видео Степан начал суетливо размазывать пролитый кофе.
— Это, Наташа, твой сын. На рабочем месте. Которому я, по твоим словам, недоплатила, — я положила перед ней лист бумаги. — А это официальное заключение из сервисного центра. Аппарат был залит жидкостью. Короткое замыкание на плате управления. Стоимость ремонта — сорок две тысячи триста рублей. Аппарат находится в лизинге, это собственность банка, и за порчу имущества ответственность несу я.
В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было только, как за окном проехала машина.
— Это… это монтаж какой-то, — неуверенно пробормотала Наташа, глядя на сына. — Степочка, ты же ничего не ломал, да?
Степан молчал, опустив голову и разглядывая свои кроссовки. Его губы дрожали. Вся его интернет-борзость испарилась перед лицом реальных последствий.
— Статья 167 Уголовного кодекса, — спокойно продолжила я, глядя прямо в глаза Наташе. — Умышленное уничтожение или повреждение чужого имущества. Хотя, скорее всего, тут будет квалификация как причинение имущественного ущерба путем неосторожности. В любом случае, это полиция. Заявление, допросы. Плюс гражданский иск на возмещение ущерба. И, знаешь, я найму хорошего юриста. Того самого, который не будет писать глупые досудебные претензии, а просто арестует твои счета до решения суда.
Наташа судорожно сглотнула.
— Яна… Яночка… ну подожди. Зачем же полицию?
Тон изменился мгновенно. Куда делась уверенная в себе мстительница? Передо мной снова сидела испуганная женщина, которая только что поняла, что загнала сама себя в капкан.
— А трудовая инспекция? — я приподняла бровь. — Вы же уже написали жалобу. Значит, пойдем до конца. Пусть проверяют. Я заплачу штраф, если найдут за что. А вы заплатите за сканер. И судебные издержки. И моральный ущерб я тоже выставлю. За клевету.
— Мам… — тихо пискнул Степан. — Я не хотел. Оно само упало.
— Заткнись! — вдруг рявкнула на него мать так, что парень вздрогнул. Она повернулась ко мне. Глаза бегали. Руки нервно теребили застежку на сумке. — Яна… мы заберем жалобу. Завтра же. То есть сегодня. Я сама поеду и отзову.
— Отлично, — кивнула я. — А что с ремонтом? Сорок две тысячи, Наташа. У меня есть квитанции. Я вынуждена была достать эти деньги из оборота компании. Из тех денег, которыми я плачу зарплату нормальным сотрудникам.
— У меня нет таких денег сейчас, — она едва не плакала. — Яна, ну ты же знаешь мою ситуацию… алиментов нет, зарплата копеечная…
— Меня это больше не касается, — я откинулась в кресле. Я не чувствовала злорадства. Мне было просто противно. — Я даю вам три дня. Три дня, чтобы на моем столе лежал документ об отзыве жалобы из инспекции, и три дня, чтобы сумма за ремонт сканера была переведена на расчетный счет компании. Иначе видео вместе с актом из сервиса уходит участковому.
Наташа попыталась что-то сказать. Наверное, хотела надавить на жалость, вспомнить студенческие годы или опять завести шарманку про «он же ребенок». Но посмотрела на мое лицо и осеклась. Молча встала, схватила за локоть ошарашенного Степана и потащила его к выходу.
В дверях она остановилась, не оборачиваясь.
— Я думала, ты мне подруга, — бросила она глухо.
— Я тоже так думала, — ответила я ей в спину. — До свидания, Наталья.
Дверь закрылась.
Они перевели деньги на третий день. Всю сумму до копейки. Чуть позже курьер привез копию заявления об отзыве жалобы из трудовой инспекции с синей печатью канцелярии.
Больше мы не общались. Я заблокировала ее номер, удалила из друзей в соцсетях. Вычеркнула из жизни так же начисто, как удаляют испорченный файл.
***
Через месяц Марина, зайдя ко мне на подпись документов, как бы невзначай обмолвилась:
— Яна Викторовна, а я тут в магазине вашу Наталью видела. Со Степаном.
— И как они? — равнодушно спросила я, ставя подпись на накладной.
— Да как… Ругались прямо у кассы. Он у нее деньги на какие-то наушники новые просил, а она кричала на весь магазин, что из-за него в кредитку залезла и теперь до зимы они макароны есть будут. Он психовал. Жалкое зрелище, честно говоря.
Я кивнула, возвращая ей папку.
— Спасибо, Марина. Что у нас там по отгрузкам на завтра?
Она улыбнулась, перелистывая страницы. Жизнь продолжалась. В офисе снова было спокойно, документы заполнялись без ошибок, а клиенты получали свои грузы вовремя.
Вечером я вышла с работы. Было тепло, в воздухе пахло свежескошенной травой. Я села в машину, включила радио и глубоко вдохнула.
