– Кать, ты как хочешь, а я отпуск на август взял, – Саша отложил телефон и довольно потянулся. – Две недели. Мать говорит, в том году клубника у них подмёрзла, а нынче как раз успеем. И Мишке с Танькой воздух – не в городе же сидеть в такую погоду.
Я перестала резать хлеб и обернулась. Он сидел за кухонным столом, развалившись на табуретке, и листал фотографии в телефоне – наверняка прошлогодние, с того же участка: грядки, парник, Сашин отец с лопатой, дети у мангала.
– Саш, мы же говорили, – я положила нож на доску. – В этом году думали по-другому. Съездить к моим.
Он отложил телефон экраном вниз, как делал всегда, когда разговор ему не нравился.
– Кать, ну какие твои? До Тамбова пилить сутки. У нас в Псковской – шесть часов на машине, и мы на месте. А к твоим – что там делать? Спать на раскладушке? У матери и так места мало, ещё и нас четверых тащить.
– Ты там ни разу не был, – напомнила я. – Ни разу за пять лет. Мы каждый август к твоим, потом на ноябрьские к твоим, потом на майские к твоим. Пять лет подряд. Я уже календарь веду.
– А смысл? Там же бесплатно, и бабушка с детьми поможет, – сказал он с той интонацией, которую я за эти годы выучила наизусть: спокойной, уверенной, он так всегда объясняет то, что считает прописной истиной. – Твоей матери наша помощь нужна, а не помощь от неё. Ей самой помогать надо. Дом старый, отец твой, сама знаешь. И на огороде мы не работники, у них там песок, а не земля. А мои – там и дом, и баня, и речка. Дети купаются, мы отдыхаем. Чего тебе не хватает?
Мне не хватало только одного: чтобы хоть раз спросили, чего хочу я.
Но я не стала этого говорить. Вытерла руки полотенцем и села напротив мужа.
– Саш, давай по-честному. Каждый год ты говоришь: ‘Едем к моим’. Когда я предлагаю к своим – ты находишь причины. Далеко, неудобно, негде спать. Но ты даже не пытался узнать, как там на самом деле. Может, мама уже давно всё обустроила. Может, она ждёт.
– Ждёт она, – он покачал головой. – Кать, ну ты сама подумай: у нас бюджет на отпуск – сорок тысяч. Это если вообще никуда не заходить по дороге. До Тамбова бензин – знаешь, сколько выйдет?
– Примерно столько же, сколько и до Псковской, если посчитать, – я сложила руки на столе. – Ты просто не хочешь.
Он замолчал. Это было хуже, чем спор. В споре хоть что-то понятно. А тишина означала, что он уже принял решение и ждёт, пока я смирюсь.
Я не смирилась.
Утром я проснулась с мыслью, что если сейчас промолчу, то промолчу до конца жизни. Не в том дело, что я не люблю его родителей. Людмила Васильевна – нормальная женщина, хоть и считает, что её сын женился на мне ‘по большой любви’, а значит, я должна быть благодарна. Василий Кузьмич вообще молчит, уткнувшись в телевизор, и выходит только к ужину. Дети их любят, и я рада, что у детей есть бабушка с дедушкой. Но у них есть ещё одна бабушка. И ещё один дедушка. И они не видели внуков полтора года.
Я подошла к календарю на холодильнике – бумажному, с репродукциями полевых цветов, купленному ещё в январе в книжном за углом. Август был обведён красным маркером. Я специально поставила жирную черту через все две недели, чтобы он видел: это не пустое место, не ‘там видно будет’, это наш единственный семейный отпуск в году.
Саша работал мастером участка в водоканале, я – товароведом в сетевом супермаркете. Отпуска подгадывали под школьные каникулы, чтобы не разрываться с детьми. У меня график плавающий, у него – авралы по два раза в месяц, выходные – роскошь. Когда мы поженились, мне казалось, что отпуск – это про нас. Про море, про новый город, про то, как мы гуляем вечером вдвоём. Но море отменилось в первый же год, когда выяснилось, что свёкрам нужна помощь с ремонтом крыши, а ‘бесплатно и бабушка с детьми’ оказалось главным аргументом.
Я не спорю: Людмила Васильевна действительно занималась внуками. Она варила им кашу, водила на речку, заставляла Мишку читать вслух, а Таньку учила плести венки. Это была помощь. Но за эту помощь я платила собственным желанием – хотя бы раз съездить к своей матери.
Моя мама, Анна Сергеевна, жила в частном доме под Тамбовом. Дом старый, это правда. Отец, Пётр Иванович, после болезни передвигался с палочкой, и ему трудно было работать руками. Но она никогда не просила денег. Она просила только одного: ‘Приезжайте, когда сможете’.
В прошлый раз мы ‘смогли’ полтора года назад, да и то на три дня, проездом по семейным обстоятельствам. Я запомнила, как мама суетилась, доставала варенье, бегала в магазин за сметаной, а Саша сидел в машине и слушал радио, потому что ‘надо отдохнуть с дороги’.
– Хорошо, – сказала я утром, глядя на календарь. – Пусть будет по-другому.
Саша к тому времени уже уехал на работу, и я осталась одна с этой фразой, которая повисла в кухне как обещание самой себе.
Вечером, когда дети уже легли, я села рядом с ним на диван и включила ноутбук.
– Что смотришь? – он покосился на экран.
– Билеты. На поезд.
– Какие билеты?
– В Тамбов.
Он выключил телевизор – в кои-то веки – и повернулся ко мне всем корпусом. Я знала этот разворот плеч. Так он садился, когда собирался объяснить мне что-то обстоятельно и окончательно.
– Катя, мы уже обсуждали.
– Нет, Саша, ты уже решал. А мы не обсуждали.
Я открыла сайт с расписанием и развернула экран к нему. Поезд шёл двенадцать часов. Плацкарт на четверых – шесть тысяч четыреста. Обратно – столько же. Итого – меньше тринадцати тысяч. Бензин до Псковской и обратно я уже прикинула: выходило около пятнадцати, если считать с ценами на заправках по трассе.
– Смотри, – я вела пальцем по строчкам. – Поезд, а не машина. Не надо два дня за рулём. Ты вечно жалуешься на спину. В поезде – лежи, спи. Дети в восторге будут. Ты вообще знаешь, что Танька никогда не ездила на поезде?
Саша молча смотрел в экран. Я ждала аргументов. Сейчас он скажет: ‘У моих есть баня’. Или: ‘У твоих негде спать’. Или: ‘Я устаю за рулём только потому, что дорога плохая, а не потому, что далеко’.
Но он сказал другое:
– Ты хочешь, чтобы я две недели торчал в доме, где даже душа нет? У них же летний душ во дворе, Кать. Ведро с водой. Я что, мальчишка?
– А в прошлом году ты в Псковской неделю чинил забор, – напомнила я. – Это лучше?
– Забор – это для своих.
– А мои родители – не свои?
Он осёкся. Встал с дивана, прошёлся по комнате, остановился у окна. Стоял там минуту, глядя в тёмный двор, где горел единственный фонарь над мусорными баками.
– Кать, у тебя мать другая, – сказал он наконец. – Она… она смотрит на меня, как будто я ей должен.
– Что ты ей должен?
– Не знаю. Внимание, может. Она же обижается, что мы редко приезжаем.
– А ты редко приезжаешь.
– Ну так и я про то же. Я приеду – и буду ходить виноватый. А к моей матери я приезжаю – и я сын, который помогает. Ты разницу понимаешь?
Я подошла к нему и встала рядом. Мне вдруг стало видно то, что он прятал за всеми аргументами про бензин и раскладушку. Он боялся. Боялся оказаться чужим в доме моей матери, боялся не оправдать ожиданий, боялся, что его будут сравнивать с каким-то идеальным зятем, которого у моей мамы никогда не было и быть не могло.
– Саш, – сказала я тихо. – Мама тебя ждёт. Она каждый раз спрашивает: ‘А Саша приедет?’ И когда я говорю ‘нет’, она расстраивается. Не из-за помощи. Просто она хочет тебя видеть. И внуков.
Он молчал.
– Давай попробуем. Один раз. Если тебе там будет совсем невмоготу – вернёмся пораньше. Но давай попробуем.
– Один раз? – он обернулся.
– Один раз. Но полноценно. Две недели.
– А в следующем году?
– В следующем – решим вместе. Не ты, а мы.
Он кивнул. Медленно, пробуя решение на вес.
Я купила билеты той же ночью. Когда на экране высветилось ‘Заказ оплачен’, внутри что-то разжалось – тугая пружина, которую я сама закручивала пять лет. А следующим утром позвонила маме.
– Мам, мы приедем. В августе. На поезде. Все вчетвером.
Мама помолчала. Потом сказала:
– Ой, а я же не готова. Комнату надо побелить. И кровать я давно хотела новую…
– Мам, нам не надо новую кровать. Мы приедем просто побыть с вами.
– А Саша?
– И Саша.
Она замолчала опять, и я услышала, как она шмыгнула носом. Анна Сергеевна не плакала. Никогда. Но тут – шмыгнула.
– Я его с рыбой встречу, – сказала она деловым тоном. – С карасями. Помнишь, ты писала, он карасей любит?
Он не любил карасей. Он вообще речную рыбу не ел с детства, потому что костлявая. Но я не стала её разочаровывать.
– Любит, мам. Жареных.
Саша готовился к поездке как в командировку. Купил новые кроссовки – ‘чтобы по песку ходить’. Уточнил, есть ли у моих розетки для зарядки телефона. Сложил в рюкзак аптечку, средство от насекомых, фонарик и три пачки влажных салфеток.
– Ты как на Северный полюс, – заметила я.
– Хуже, – буркнул он. – На Северном полюсе хоть снег чистый.
Но я заметила, что он не спорит. Не пытается отвертеться в последний момент, не говорит ‘давай перенесём’. Он смирился, и это уже было хорошо.
Поезд тронулся в пятницу вечером. Мишка с Танькой прилипли к окну, считали столбы и спорили, кто первый увидит ‘настоящую деревню’. Саша лежал на верхней полке и читал детектив, который взял у коллеги. Я сидела внизу, смотрела на проплывающие за окном перелески и думала о том, как странно устроена жизнь: чтобы съездить к своей матери, мне потребовалось выставлять ультиматум ради равноправия.
В Тамбов мы прибыли в субботу, в девять утра. Мама встречала нас на перроне – в новом платье, с букетом из садовых ромашек, хотя я просила не тратиться на цветы. Рядом стоял отец, опираясь на палочку, и щурился от солнца.
– Приехали! – мама кинулась обнимать детей, потом меня, а потом – и это было самое важное – подошла к Саше.
– Сашенька, здравствуй, – она обняла его, и я увидела, как он на секунду замер, а потом ответил на объятие. Неловко, но ответил.
– Здравствуйте, Анна Сергеевна.
– Да какая я Сергеевна, зови мамой, – она махнула рукой и тут же засуетилась. – Пойдёмте скорее, у меня там завтрак стынет. И караси.
Саша покосился на меня, и я незаметно показала ему большой палец. Он кивнул и пошёл за мамой к выходу с вокзала.
Дом моих родителей действительно был старым. Но за те полтора года, что мы не приезжали, мама сделала ремонт в той комнате, которую называла ‘вашей’. Обои – светлые, в мелкий цветочек. Новая кровать – невысокая, деревянная, с резной спинкой, которую папа заказал у местного столяра. На окне – тюль, а не старые застиранные занавески. И чисто так, что пахло только свежей побелкой.
– Это когда вы успели? – ахнула я.
– А мы весной начали, – мама довольно оглядела комнату. – Папа чертежи рисовал, столяр с весны делал. Думали, к вашему приезду и закончим.
Саша стоял в дверях и молча осматривался. Я видела, как он переводит взгляд с кровати на окно, с окна – на выбеленный потолок. Он искал подвох. Но подвоха не было.
– Петрович, – окликнул он отца, – это вы сами заказывали?
– Сам, – отец улыбнулся. – Рисовал, правда, левой рукой, правая пока не очень. Но столяр понял.
– Крепко сделано, – сказал Саша и провёл ладонью по спинке кровати. – На века.
Я вышла в кухню, чтобы не мешать им. Мама уже накрывала на стол: яичница с помидорами, творог, сметана, пирожки с капустой. И отдельно, в большой тарелке, жареные караси – золотистые, хрустящие.
– Мам, Саша не ест речную рыбу, – тихо сказала я.
– Как не ест? – она растерянно посмотрела на меня.
– Кости. Ему трудно.
Мама замерла на секунду, потом схватила тарелку и убрала её в холодильник.
– Тогда яичницу. И творог. И пирожки.
– Мам, да не переживай.
– Я не переживаю, – она вытерла руки о фартук. – Главное, чтобы он был сытый. Он у тебя худой.
Когда Саша зашёл в кухню и сел за стол, перед ним стояла полная тарелка. Он оглядел стол, заметил отсутствие карасей, но ничего не сказал. Только когда мама отвернулась к плите, он поймал мой взгляд и одними губами спросил: ‘Где рыба?’ Я показала глазами на холодильник. Он кивнул, взял вилку и принялся за яичницу.
– Вкусно, – сказал он с набитым ртом. – Анна Сергеевна, у вас помидоры свои?
– Свои, свои, – она заулыбалась. – В теплице. И огурцы свои. И укроп. Сашенька, ты ешь, не стесняйся.
Он ел. И не стеснялся.
Вечером, когда дети уснули, а родители ушли смотреть телевизор в свою половину дома, Саша и я сидели на крыльце. Было тихо, только стрекотали кузнечики и где-то далеко лаяла собака.
– Знаешь, – сказал он задумчиво, – у них здесь хорошо. Тихо так.
– Я же говорила.
– Да, но… – он замолчал, подбирая слова. – У моих – по-другому. Там всё время дела: забор, грядки, баня, крыльцо. А здесь можно просто сидеть и ничего не делать. Это непривычно.
– Тебе плохо от того, что ничего не делаешь?
– Нет. Просто странно. Я привык, что если я не работаю, я бесполезный гость. А здесь… – он кивнул в сторону кухни, где мама оставила нам банку компота на столе, – здесь я вроде как и не должен ничего.
Я положила голову ему на плечо.
– Ты не должен. Ты просто приехал. Ты зять. Ты муж. Ты отец наших детей. Этого достаточно.
Он обнял меня за плечи.
Мы прожили у моих родителей одиннадцать дней. Саша перебрал отцу все розетки в доме, заменил две старые и купил новый удлинитель. Он сходил с тестем на рыбалку, хотя раньше говорил, что терпеть не может сидеть с удочкой. Они принесли трёх карасей и одного леща, и Саша сам их жарил – сказал, что хочет попробовать. Мама стояла рядом и подсказывала, сколько соли и когда переворачивать.
В последний день, когда мы собирали вещи, Саша отозвал меня в комнату.
– Слушай, Кать, – он мялся, как провинившийся школьник. – Там у матери крыльцо просело. Я хотел… Если мы в следующем году к твоим опять, то я бы на майские к своим съездил, крыльцо поправить. На несколько дней. Как ты смотришь?
Я посмотрела на него и поняла: это не вопрос. Это предложение. Он впервые спрашивал моё мнение о планах на отпуск. Не ставил перед фактом, не находил ‘бесплатно и бабушка с детьми’. Он спрашивал.
– Смотрю положительно, – сказала я. – А на август – опять поезд до Тамбова?
– Поезд, – он кивнул. – Караси в этот раз были ничего. Если кости выбирать.
В обратном поезде дети уснули сразу. Саша сидел напротив и смотрел в окно, хотя за стеклом уже стемнело и виднелось только его отражение. Я видела в этом отражении не того мужчину, который пять лет подряд говорил ‘мои родители – это отпуск’, а человека, который наконец понял: у его жены тоже есть родители. И они не ‘далеко ехать’. Они – часть его семьи, если он сам позволит им быть.
А вопрос читателю я задам такой: что сложнее – впервые признать, что ты пять лет путал отпуск с повинностью, или впервые перестать оправдываться за своё ‘я тоже хочу’?
