– Вы Алёна? – спросила девушка с порога.
Я кивнула, ещё не понимая, кто она и почему стоит в моей прихожей в домашних тапочках и с каким-то пакетом в руках.
– Меня зовут Катя. Я жду ребёнка от вашего мужа. Дайте ему развод, – сказала она и улыбнулась. Уверенно, нагловато, даже с вызовом.
Я смотрела на неё и не могла понять, где я и что происходит. У неё была пухлая куртка, из-под которой торчал край цветастого шарфа. Лет двадцать пять, не больше. Румянец, блестящие глаза. И живот. Округлый, уже заметный, на пятом или шестом месяце.
– Вы вообще кто? – спросила я тихо.
– Катя, я сказала. Мы с Вадимом вместе уже полгода. Я ношу его ребёнка. Он уйдёт от вас, он мне обещал. Но вы должны дать ему развод по-хорошему, – она говорила это так, будто объясняла мне прописные истины, которые я обязана знать.
Я смотрела на неё. Смотрела на её живот. И вдруг в ушах зашумело. Не громко, а так, как перед обмороком. Я держалась за дверную ручку, чтобы не упасть. Двадцать два года брака. Двадцать два года – и вот это стоит на моём пороге в осенней куртке и говорит мне, что я должна уйти.
***
Она вошла в квартиру без приглашения – просто переступила порог, скинула сапоги и прошла на кухню, как к себе домой.
– Я чай попью, если можно, – бросила она через плечо. – У меня токсикоз, духота на лестнице.
Я шла за ней по коридору и смотрела, как она касается моего дивана, моих штор, как открывает мой шкафчик с кружками и берёт мою любимую. Синюю, с трещинкой на дне. Я эту кружку из командировки привезла, из Праги, пятнадцать лет назад. Она поставила её на стол и села на тот стул, где всегда сидел Вадим. Мой муж.
– Он не бедный, я знаю, – сказала она, наливая себе кипяток из моего чайника. – Бизнес, квартира, машина. Я не дура, я понимаю, что мы с ребёнком должны жить нормально. – Она повернулась ко мне, держа кружку. – Так что ты не думай, я просто так не уйду.
– Мы с ним двадцать два года, – сказала я. Голос был чужим. Сухим, беззвучным, как у старого человека.
– Ну и что? – Катя взяла сахарницу, мою сахарницу с цветочками, и сыпанула три ложки. – Любовь не выбирает возраст. Он меня любит, я – его. А вы просто привыкли друг к другу.
Я стояла у стола и смотрела, как она пьёт мой чай из моей кружки на моей кухне. Она была молодая, розовощёкая, наглая. У неё была эта странная смесь уверенности и беззаботности. Она даже не представляла, что я чувствую. Или представляла – и ей было всё равно. Она пришла за тем, что считала своим. И мне, по её логике, оставалось только уйти.
– Вадим знает, что ты здесь? – спросила я.
– Он сегодня приедет вечером, – она пожала плечами. – Мы всё решили, Алёна. Он с тобой поговорит. Я просто хотела предупредить, чтобы ты не делала глупостей. Не скандалила, не звонила его маме, не ходила в суд за алиментами – это всё бесполезно. Мы поделим квартиру и бизнес, и ты получишь свою долю, если будешь вести себя разумно.
Я смотрела на эту девочку. Она говорила такие слова – «поделим бизнес», «алименты», «доля в квартире» – так, будто всю жизнь только это и делала. Будто где-то с подружками репетировала.
– Тебе сколько лет? – спросила я.
– Двадцать шесть, – ответила она. – А что, возраст имеет значение?
– Нет, – сказала я. – Уже нет.
Она допила чай, поставила кружку в раковину – оставила как грязную посуду, не сполоснула – и направилась к выходу.
– Вечером Вадим будет, – напомнила она. – Ты его не ругай, он просто мужчина. Всё. Пока.
Дверь хлопнула. Я стояла в пустой кухне. Рядом с моей кружкой, из которой она пила, лежал след от её помады. Нежно-розовый, блестящий.
***
Я ждала его до одиннадцати. Он пришёл уставший, бросил ключи в тарелку, как всегда, разулся. Я смотрела на него и видела чужого человека. Мужчина, с которым прожила двадцать два года, вдруг стал незнакомым. Будто у него стёрли лицо.
– Ты звонила? – спросил он, не глядя на меня. – Я был на встрече, не слышал.
– Ко мне сегодня приходила Катя, – сказала я. – Твоя Катя.
Он замер. Замер так, будто я в него выстрелила. И сразу стало всё понятно – по тому, как дёрнулось его плечо, как он опустил голову, как молчал и не поворачивался.
– Она беременна, – продолжила я. – Она сказала, что вы вместе полгода и что ты уйдёшь от меня. Это правда?
Он молчал. Долго. Я слышала, как тикают часы на стене. Квартира казалась чужой, далёкой. Всё моё – и вдруг всё не моё.
– Алёна, – начал он. – Это сложно.
– Не надо сложно, – перебила я. – Я спросила тебя просто. Ты уйдёшь от меня?
Он повернулся. Глаза у него были как у побитой собаки. Смесь вины и облегчения – я увидела это сразу.
– Я не знаю, – сказал он. – Она сказала, что если я не уйду, она подаст на алименты и расскажет всем на работе. А у меня бизнес, мне не нужен скандал. Понимаешь?
– Я тебя спрашиваю не про неё, – я почувствовала, как голос становится твёрже. – Я тебя спрашиваю, есть ли у тебя желание остаться со мной.
– Алёна.
– Ответь.
Он посмотрел на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, по моему халату. Я стояла босиком на холодном полу. И смотрела, как он выбирает.
– Она молодая, – сказал он тихо. – Она уже ждёт, я не могу бросить её с ребёнком. Ты же понимаешь, я же мужчина.
– Ты мужчина, – повторила я. – Двадцать два года ты был моим мужем. А теперь ты мужчина.
Я повернулась и ушла в спальню. Он не пошёл за мной. Он остался в прихожей, стоял там, в темноте, и молчал. В ту ночь я не спала.
Я лежала в темноте и слушала, как он возится в прихожей, потом – как хлопнула входная дверь. Я не плакала. Просто смотрела в потолок до утра, а когда рассвело, встала и пошла на кухню. На столе стояла его кружка – недопитый чай. Я вылила его в раковину и вымыла посуду. А через час позвонили в дверь.
***
Катя приходила ещё два раза на той неделе. Первый – чтобы «уточнить детали раздела». Второй – чтобы посмотреть, не собираюсь ли я «делать глупости». Она входила в квартиру, разувалась, брала мою кружку – я уже убрала синюю в самый дальний шкаф, чтобы не видеть, но она нашла другую, белую, и пила из неё чай, оставляла следы помады, вытирала руки о мои полотенца.
– Ты не обижайся, – говорила она, разваливаясь на диване. – Я понимаю, тебе тяжело. Но мы с ребёнком должны жить достойно. Вадим мне обещал.
– А где он сейчас? – спросила я.
– На работе, – она улыбнулась. – Он теперь редко приходит домой, да? Он у меня почти живёт, я снимаю квартиру рядом с его офисом. Он приезжает ночевать, иногда. Ты же понимаешь, ему нужна забота.
Я смотрела на её руки. Молодые, ухоженные, с маникюром. Я вдруг вспомнила свои руки, когда мне было двадцать шесть. Они были такими же. А теперь на них были морщины, сухие суставы и старая татуировка – маленькая птичка, которую я сделала ещё в институте, когда была дурочкой. Я смотрела на её руки и думала: неужели я тоже была такой?
– А что, у тебя есть своя квартира? – спросила она вдруг, обводя взглядом гостиную. – Или это общая?
– Моя, – сказала я. – Я получила её от родителей до брака.
– А, ну отлично, – она вздохнула с облегчением. – Значит, нам останется только доля в бизнесе и машина. А это уже утешительно. Я ведь не жадная, – она хитро прищурилась. – Я хочу, чтобы у ребёнка было всё.
Я сидела напротив неё и смотрела. Она была красивая. Молодая. У неё была эта наглость молодости, которая даётся только в двадцать пять, когда кажется, что мир у твоих ног и все вокруг должны расступаться. И я вдруг поняла, что она ведь даже не видит во мне человека. Она видит препятствие. Досадную помеху на пути к богатому мужчине, которого она для себя «отвоевала».
Я не плакала на той неделе. Ни разу. Я смотрела на её следы помады на своей посуде, смотрела, как она трогает мои вещи, и внутри всё вымораживалось. Как в холодильнике, когда дверца открыта слишком долго и воздух становится студёным. Я молчала, кивала, соглашалась. И начала считать.
Я считала не годы, прожитые с Вадимом. Я считала расходы. Я считала, сколько он вложил в бизнес за двадцать два года. И сколько вложила я. Сколько раз я сидела с его клиентами, записывала его звонки, держала книгу учёта, пока он ездил по встречам. Я считала, сколько раз я оставляла свою работу, потому что он просил «помочь, пока раскрутимся». Сколько раз я закладывала свои сбережения, потому что «денег нет, а надо». И сколько раз я слышала «без тебя бы я ничего не добился».
Он добился. Мы добились. Бизнес, который он вёл, был на моём имени. По документам. Потому что когда-то, на старте, его брат подвёл и поссорился с налоговой, и Вадим побоялся оформлять всё на себя. Он просил меня: «Сделай на себя, это временно». И я сделала. Двадцать два года назад. И забыла. А он забыл переоформить. Или не захотел.
Он не знал, что бизнес был оформлен на меня как на индивидуального предпринимателя, а он работал по трудовому договору, который я дала ему подписать ещё на старте. «Нужно для налоговой», – сказала я тогда. Он подписал не читая. И с тех пор все расходы бизнеса шли через мой расчётный счёт.
Я не переводила деньги тайком. Я просто в тот вечер закрыла все старые счета и открыла новые в другом банке – с новым доступом, который он не знал. Суд не делит то, что по документам числится за одним владельцем. И зарплата Вадима, которую он исправно получал все эти годы, была его единственным вкладом в наш бюджет. Остальное – моё.
***
На следующий день Катя пришла снова. На этот раз не одна. С ней была женщина, лет сорока, в строгом костюме, с портфелем.
– Алёна, – сказала Катя, – это моя подруга, Ирина. Она юрист. Она поможет нам составить соглашение.
Я смотрела на них обеих. Ирина открыла портфель, достала бумаги, разложила на моём кухонном столе – прямо на мою скатерть, с вышивкой, которую я делала сама три года назад.
– По закону, – сказала Ирина, – при разделе имущества, нажитого в браке, вы имеете право на половину. Вадим настаивает на полюбовном соглашении, чтобы не доводить до суда. Мы подготовили проект. Посмотрите.
Я взяла бумаги. Это был проект мирового соглашения. Я отказывалась от доли в бизнесе, от машины и от квартиры – «взамен на сохранение хороших отношений для общения с будущим ребёнком». Боже. Они серьёзно.
– Это шутка? – спросила я. Ирина подняла брови.
– Это совершенно нормальный документ. Ваш муж согласен на такое решение, чтобы не усложнять ситуацию. Катя ждёт ребёнка, вам будет проще начать новую жизнь.
Я смотрела на неё. На Катю, которая сидела рядом с довольной улыбкой. На следы помады на бумагах – она случайно коснулась губами уголка листа. Я смотрела на этот документ и вдруг поняла, что я больше не та женщина, которая двадцать два года терпела и ждала, что её оценят. Я больше не та, что соглашалась «помочь пока раскрутимся». Я больше не та, что верила, что если быть хорошей, то всё вернётся.
– Я не подпишу, – сказала я.
Катя переглянулась с Ириной.
– Алёна, – начала Катя, – ты же понимаешь, что мы можем пойти в суд? И тогда всё будет по-честному. И суд поделит всё пополам. А ты ведь не хочешь скандала, да? Подумай о себе, о Вадиме, о ребёнке.
– О каком ребёнке? – спросила я. – О твоём? Ты уверена, что он от Вадима?
Катя опешила. На секунду её лицо потеряло эту наглую уверенность, появилась растерянность.
– Что ты имеешь в виду?
– Ничего, – сказала я. – Просто я подумала: вы вместе всего полгода. А срок у тебя – около пяти месяцев. Когда вы зачали? Через месяц после знакомства? – я смотрела на неё. – Или ты уже тогда была беременна от другого, искала, на кого повесить?
– Как ты смеешь! – Катя вскочила. – Я не позволю…
– Ты уже в моём доме, – сказала я спокойно. – Ты пришла в мой дом, пьёшь из моей посуды, трогаешь мои вещи, и говоришь мне, что я должна уйти. Ты переступила порог чужого дома и села на чужой стул. А теперь хочешь, чтобы я была добра к твоему ребёнку? Я даже не знаю, от кого он.
Ирина поднялась.
– Мы можем подать на вас в суд за клевету, – сказала она.
– Подавайте, – ответила я. – Я готова.
Они ушли. Катя хлопнула дверью и выскочила в подъезд – прямо в одних носках. Ирина уже шагнула за ней, но обернулась, подхватила её сапоги и молча ушла.
***
Вечером пришёл Вадим.
– Ты обидела Катю, – сказал он с порога.
– Я? – переспросила я.
– Она сказала, что ты усомнилась в отцовстве. Это жестоко, Алёна. Она беременная женщина. Ей нельзя волноваться.
Я посмотрела на него. Он стоял в прихожей, снова с этим виноватым лицом, и защищал её. Мою соперницу. Ту, что пришла в мой дом и села на его стул. Он защищал её от меня.
– Знаешь, – сказала я медленно, – а ведь двадцать два года назад я была такой же молодой и наивной, как она. Я верила тебе. Я помогала тебе строить бизнес, я сидела с твоими документами, я закладывала свои деньги, чтобы ты смог подняться. И что я получила в ответ? Ты привёл в мой дом чужую беременную женщину и сказал, что уходишь.
– Я не говорил, что ухожу, – сказал он.
– Ты сказал, что ты мужчина и не можешь её бросить, – ответила я. – Это то же самое.
Он замолчал. Стоял, смотрел в пол, переминался.
– Я не знаю, что делать, – сказал он наконец. – Я люблю тебя, Алёна. Ты же знаешь. Но она ждёт. Я не могу подвести её.
– А меня можешь, – сказала я.
Он молчал.
– Знаешь, что я решила? – спросила я. – Я даю тебе развод.
Он поднял голову. В глазах – надежда и облегчение. И что-то ещё – расчёт.
– Я подам документы в понедельник, – сказала я. – Ты получишь свой развод. Свободен. Можешь идти к ней.
– Алёна, – начал он.
– Я хочу только одного, – перебила я. – Чтобы ты ушёл сегодня. Прямо сейчас. Возьми вещи и иди к ней. Не возвращайся.
Он стоял. Молчал. Я смотрела на него и ждала.
– А как же раздел имущества? – спросил он тихо.
– А что имущество? – спросила я. – Ты хочешь что-то забрать?
Он замялся.
– Ну, бизнес и квартира. Нам же надо как-то по-человечески.
– По-человечески – это когда ты уходишь к другой женщине, у которой ребёнок, и оставляешь мне то, что я нажила за двадцать два года? – спросила я. – Или по-человечески – это когда я смотрю, как твоя любовница пьёт из моей кружки и говорит мне, чтобы я убиралась?
Он не ответил.
– Ты уйдёшь сегодня? – спросила я.
Он молчал. Потом пошёл в спальню, открыл шкаф, начал собирать вещи. Я стояла в дверях и смотрела. Мой муж, с которым я прожила двадцать два года, собирал свои рубашки. Он не взял многого – видимо, уже всё перевёз к ней заранее, пока я была на работе. Он оставил несколько пар носков, старую книгу, фотографию его мамы. Я подала ему пакет. Он взял.
– Я позвоню, – сказал он, уже в прихожей.
– Не надо, – ответила я.
Я закрыла дверь, повернула замок, накинула цепочку. И осталась одна в пустой квартире.
***
Через две недели я подала заявление на развод. Заседание было через месяц – я сидела в маленьком кабинете судьи, и Вадим сидел напротив. Кати не было, но она ждала его на улице, я видела её через окно – она курила, хотя была беременна. И с ней была Ирина, её подруга-юрист. Они стояли и, видимо, уже подсчитывали, сколько им достанется.
Судья спросила: есть ли у нас общее имущество и какие есть претензии?
Вадим вытащил бумаги, снова те самые – проект соглашения, где я отказывалась от всего. Он положил их на стол.
– Я предлагаю разделить имущество полюбовно, – сказал он. – Бизнес, который мы вели вместе, мне нужен для содержания ребёнка. Я предлагаю жене оставить квартиру, а всё остальное – мне.
Я взяла его бумаги. Подержала в руках. И положила обратно.
– Я не согласна, – сказала я.
Вадим растерялся.
– Но мы же договорились.
– Мы ни о чём не договорились, – ответила я. – Я сказала, что даю тебе развод. Я не говорила, что отдам тебе бизнес.
Я достала свои документы. Свидетельство о регистрации ИП. Выписки из ЕГРЮЛ. Договоры аренды. Бумаги, которые двадцать лет лежали в сейфе и ждали своего часа. Я протянула их судье.
– Бизнес оформлен на меня, – сказала я. – В браке мы не заключали соглашений о совместной собственности. По документам я – единственный владелец. Все накопления на моём расчётном счёте ИП, где фиксировалась выручка. Вадим получал зарплату как наёмный работник. Никаких совместных вложений, кроме его зарплаты, мы не делали – я платила налоги, аренду, закупки. И у меня есть все выписки за двадцать два года. Квартира получена мной по наследству от родителей и является моей личной собственностью.
Вадим побледнел. Я видела, как у него дёрнулась щека.
– Это неправда, – сказал он. – Мы же вместе строили бизнес! Ты просто держала бумаги, ты не имеешь права.
– Я имею, – сказала я. – По закону. Я владелица. И я не собираюсь ничего делить.
Судья посмотрела документы. Долго. И сказала:
– В таком случае, раздел общего имущества не требуется, так как оно не является совместно нажитым. Исковые требования Вадима Сергеевича удовлетворить нельзя.
Он вышел из здания суда белый как мел. Катя ждала его на улице, подошла, взяла под руку, что-то спросила. Он ответил. Я не слышала, но видела по тому, как изменилось её лицо. Радость исчезла. На её месте появилось что-то другое. Недоверие. Испуг.
Она посмотрела на меня. Потом сказала что-то Вадиму. Он что-то ответил. И вдруг она развернулась и ушла. Быстро, даже не взглянув на него. Он стоял, смотрел ей вслед, потом пошёл за ней.
А я поехала домой. В свою квартиру. С вышитой скатертью на столе.
***
Через месяц я услышала новости от общих знакомых. Катя ушла от Вадима. «Беременность» не подтвердилась – она сделала тест в платной клинике, и оказалось, что у неё просто гормональный сбой и немного лишнего веса. Как она это провернула, я не знаю. Может, и правда верила, что беременна, а может, врала с самого начала – но результат был один: ребёнка не было. Вадим остался ни с чем. Без денег, без бизнеса, без квартиры. Без неё. И без меня.
Он пришёл через три месяца. Стоял под дверью, звонил, кричал.
– Алёна, открой! – голос был хриплый, чужой. – Я ошибся, я всё понял, прости меня, дай мне второй шанс!
Я стояла за дверью. Слышала его голос, и он казался мне голосом незнакомого человека.
– Алёна, я без тебя не могу, – кричал он. – Ты – единственная, я люблю тебя! Я дурак, я всё понял!
Я молчала. Я не открыла. Я стояла и слушала, как он уходит, как его шаги стихают в подъезде. И смотрела на ту самую синюю кружку, которую я поставила на самое видное место – как напоминание. Она была пуста и чиста. Без следов чужой помады.
Он приходил ещё раз. Через месяц. Уже не кричал. Стоял тихо, молчал под дверью, потом положил письмо в щель. Я взяла его, прочитала – там были извинения, обещания, слёзы на бумаге. Я сожгла его в раковине, не дочитав до конца.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Я защищала себя от их схемы – или мстила холодно и расчётливо? Я вывела активы, пока он ещё колебался, пока она пила из моей кружки и строила планы. Я не кричала, не била посуду, не звонила его маме. Я просто перестала быть той, за чей счёт можно красиво уйти к молодой. Может, надо было дать ему второй шанс? Или по-другому говорить с ней – мягче, добрее, «по-человечески»?
А я сварила кофе, налила в синюю кружку из Праги, и села у окна. За окном падал снег, такой же спокойный и чистый, как в тот день, когда я закрыла за ним дверь.
